Она молчала не потому, что нечего было сказать, а из-за того, что ответ застрял комом где-то между обидой и дурацкой надеждой, что она все-таки неправильно его поняла. Через пятнадцать минут, — она потом специально сверилась с настенными часами, — Дмитрий испарился. Он бросил на тумбочку те самые апельсины, четыре из которых оказались подгнившими с обратной стороны.
Невестка Анжела не приехала ни разу и даже не позвонила, но Клавдия Петровна ни о чем не спрашивала. Гордость не позволяла, зато Ксения появлялась через день, привозила домашнее, меняла белье и разговаривала с врачами спокойным, деловитым тоном. Этот тон отличает людей, привыкших к больничным коридорам.
Работая медсестрой в хосписе, она воспринимала чужое страдание не как абстракцию, а как свою ежедневную привычную смену. «Ба, глянь, тебе физиотерапевт новые упражнения расписал», — приговаривала Ксения, раскладывая по одеялу листки с картинками. «Это вот с утра делай, а это — перед сном, и на массаж я тебя уже втиснула в очередь».
«О себе бы лучше подумала, егоза», — ворчала Клавдия Петровна, но руку внучки при этом не выпускала. «О себе я потом подумаю, а ты мне лучше скажи, что ночью не спала? Медсестра сдала тебя, говорит, в три часа свет врубила да читала».
«Не спится мне тут, Ксюш, тихо как-то, не по-нашему, все чужое кругом. Ничего, скоро выпишут, компот тебе сварю, тот самый, с вишней и мятой, как ты любишь». Когда дом после выписки снова наполнился привычной тишиной, Клавдия Петровна завела толстую общую тетрадь.
Она решила вести не дневник, а, скорее, сухую хронику. Дома ее встретили лишь вальяжно развалившийся на крыльце кот Пушок с видом оскорбленного хозяина да попугай Проша. И та самая тишина, от которой она успела отвыкнуть за шесть недель.
Проша, серый жако с желтым хвостом, обладал скверным характером и памятью, которой позавидовал бы любой следователь. Клавдия Петровна купила его пять лет назад для компании и за это время успела пожалеть раз двести. Птица запоминала не то, что ей пытались вдолбить, а именно то, чего при ней лучше было не произносить.
Первое, что услышала хозяйка, переступив порог, был голос Дмитрия, донесшийся из клетки на подоконнике. «Мам, а дом-то пустой, район поднимается». Клавдия Петровна медленно поставила сумку, посмотрела на попугая и горько усмехнулась.
«Вот за это я тебя и кормлю, Проша. Ты хоть честно повторяешь, а он каждый раз по-новому врет». Дмитрий звонил раз в месяц, по воскресеньям, и их разговор длился ровно шесть минут.
Она засекала по кухонным часам с маятником, оставшимся еще от мужа Владимира: две минуты уходило на формальное «как дела», три – на просьбу или нытье о деньгах, и одна – на дежурное прощание. Ни разу за семь лет он не поинтересовался, болит ли у нее что-нибудь. Спустя полтора года Дмитрий позвонил не в воскресенье, а в среду, что само по себе было тревожным сигналом.
«Мам, тут дело такое», — начал он тем мягким, виновато заискивающим тоном, который Клавдия Петровна за десятилетия научилась распознавать безошибочно. «Крыша потекла, бригаду вот нашел толковую, но им предоплату подавай, двести пятьдесят. Верну через пару месяцев, мам, ну ты же знаешь».
«Знаю, Дима», – ответила она и перевела деньги в тот же день. Потом ушли еще сто пятьдесят, якобы на машину. Четыреста тысяч растворились без расписок, без возврата и без тени благодарности.
Клавдия Петровна лишь аккуратно подчеркивала суммы в банковских выписках красным фломастером, подшивая бумаги в ту же тетрадь. Она не требовала их обратно не потому, что простила, а потому, что каждый перевод был для нее маленьким тестом. Вдруг на этот раз он скажет спасибо так, что она наконец поверит, но он не сказал ни разу….
