«А если бы только проигрыш, то не набрала бы твой номер вообще». «Я подумаю над этим, мам», — отрезала Ксюша и отключила телефон, чувствуя странную пустоту. К исходу лета Дмитрий Владимирович и Анжела Павловна окончательно испарились из прихода храма.
Если верить местным сплетницам, они перебрались в бетонные джунгли новостроек на другом конце города. Выбрали место, где их лица еще не стали синонимом этой поучительной истории. Ксюша продолжала нести свою вахту в хосписе, но в ее подходе что-то неуловимо сместилось.
Будто кто-то подкрутил окуляр на микроскопе, поменяв угол зрения на привычные вещи. Теперь, стоило ей увидеть очередного пациента, чей наследник интересовался метражом жилплощади чаще, чем показаниями тонометра, она действовала иначе. Она отодвигала дела, садилась на край кровати и заводила свой тихий, но важный разговор.
«Нина Алексеевна, а ваш сын, занятой человек, давно у вас объявлялся?» «Да вот в ноябре заглядывал на минутку. Все спрашивал, не забыла ли я переоформить ту самую страховку».
«А как вы себя чувствуете, он хотя бы для приличия поинтересовался?» «Нет, не спрашивал. Но он же у меня важный, Ксения Дмитриевна, у него карьера, семья, вечные хлопоты».
«Нина Алексеевна, у меня бабушка тоже семь лет пела эту песню про занятость, работу и святость семьи. А он за все это время соизволил приехать один-единственный раз, пробыл ровно пятнадцать минут. Пытал ее не про боли в сердце, а про продажу родового гнезда».
«Вы же понимаете, что у вас есть полное право самой решить, кому достанется все ваше добро? Это не месть неблагодарному чаду, это самая обыкновенная справедливость». Нина Алексеевна была хрупкой восьмидесятилетней женщиной, чей сын полтора года назад грациозно опустошил ее сберегательный счет и растворился в тумане.
При деятельном участии Ксении она нашла толкового адвоката, вернула деньги и переписала все имущество на племянницу. Та каждую среду притаскивала ей домашнюю стряпню. «А ведь я, Ксения Дмитриевна, три десятилетия себе твердила, мол, это же сын, кровь не водица, надо терпеть и нести свой крест», — призналась Нина Алексеевна, ставя решительную подпись в документах.
«Соседки по лавочке твердят про терпение, батюшка вещает про всепрощение, подруга вздыхает, что все мужчины такие черствые. А я все терплю и уже даже забыла, ради чего я в эту игру ввязалась. А оказывается, терпеть-то и не стоило!»
«Не стоило, Нина Алексеевна, никогда не стоило. Родная кровь — это всего лишь биологический факт, а не бессрочная лицензия на бессовестное поведение. А ваша бабушка… она тоже до последнего мирилась?»
«Долго мирилась. Но за два года до финала у нее как отрезало: она тайно установила камеры, завела специальную тетрадку для протоколов. Нашла адвоката с нотариусом и даже пригласила священника в свидетели своего здравого ума»….
