— Третья городская. Реанимация.
— Хорошо, я приеду.
Она положила трубку и посмотрела на родителей. Те слышали разговор.
— Поедешь? — спросил отец.
— Да.
— Зачем?
— Не знаю. Наверное, чтобы закрыть гештальт.
Отец хмыкнул.
— Умные слова. Но, по сути, правильно. Иди. Только не дай ей себя снова ранить.
— Не дам, пап. Я уже не та.
В больницу она приехала через два часа. Третья городская, старые здания, обшарпанные стены, запах хлорки и лекарств. Реанимация на третьем этаже. Марину не хотели пускать, но она настояла. «Она меня звала. Передайте врачу».
Через десять минут ее провели в палату. Тамара Николаевна лежала на кровати, подключенная к капельницам и мониторам. Похудевшая, бледная, с ввалившимися щеками. Она показалась Марине старухой, хотя ей было всего шестьдесят пять.
— Пришла, — прошелестела свекровь, увидев ее. Голос был слабым, еле слышным. — Пришла. Не думала, что придешь.
— Я тоже.
Марина села на стул рядом с кроватью. Смотрела на женщину, которая столько лет отравляла ей жизнь, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Пустота.
— Зачем звали?
Тамара Николаевна закрыла глаза. Губы ее дрожали. Хотела сказать.
— Что?
— Прости.
Марина не поверила своим ушам.
— Что?
— Прости меня за все. — Свекровь открыла глаза. В них стояли слезы. — Я была неправа все время, с самого начала.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что умираю. Врачи не говорят, но я знаю, чувствую. — Марина молчала. — Я хотела лучшего для Олега. Думала, что защищаю его от тебя, от всех. А на самом деле… — она закашлялась. — На самом деле разрушила все. Его жизнь. Твою. Свою.
— Это правда.
— Знаю. Теперь знаю. — Она протянула руку, тонкую, с выступающими венами. — Прости меня, Марина. Пожалуйста.
Марина смотрела на эту руку. Руку, которая подсыпала слабительное в ее сок. Руку, которая указывала на дверь. Руку, которая отняла у нее восемь лет жизни. И взяла ее.
— Прощаю.
Тамара Николаевна заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы катились по ее щекам и терялись в седых волосах.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.
— Я не делаю это для вас, — сказала Марина. — Делаю для себя, чтобы отпустить.
— Понимаю. И это не значит, что я забыла. Не забыла и не забуду. Но ненависть — слишком тяжелый груз. Я больше не хочу его нести.
Тамара Николаевна кивнула.
— Ты сильная. Всегда была. Я это видела. И боялась.
— Боялись?
Обсуждение закрыто.