Анна старалась говорить как можно мягче, чтобы не напугать ее.
— Ты видела, может, кто-то пошел за ней? Или, может, машина какая-то подъехала?
Девочка на мгновение замялась. Она бросила быстрый, испуганный взгляд на свою мать, потом снова на Анну.
— Там… Там подъехала «Волга»! — почти шепотом сказала она. — Черная! Вадима Тарасова. Он, Щербаков и Тихонов вышли. Вадим что-то сказал Свете, предложил подвезти. Они… Они пошли все вместе в сторону парка.
У Анны замерло сердце. Вот оно. Первое настоящее доказательство. Не ее догадки, ни материнское чутье, а слова свидетеля.
— Леночка! Это очень важно! — Анна взяла девочку за руки. Ее ладони были ледяными. — Ты сможешь повторить это следователю? Пожалуйста, милая. Это единственный шанс!
— Конечно, смогу! — горячо ответила Лена. Ее щеки покраснели от негодования. — Эти уроды! Вся школа знала, что они творят. Конечно, я все расскажу. Они должны ответить за Свету!
В этот момент в душе Анны снова вспыхнула надежда. Яркая, сильная. Все не зря. Есть свидетель. Теперь им не отпереться. Она договорилась с Леной и ее мамой, что завтра утром они вместе пойдут в отделение к Белову.
Анна ушла от них окрыленная. Казалось, даже спина распрямилась, а тяжесть, давившая на плечи, стала немного легче. Но она не знала, что у системы длинные руки и очень хороший слух. Она не знала, что в каждом дворе есть глаза и уши. И что новость о том, что мать Волковой нашла свидетеля, долетит до нужного кабинета быстрее, чем наступит утро.
Вечером того же дня к дому Соловьевых подъехала неприметная серая машина. Из нее вышли двое. Не в форме. В обычных серых костюмах, с одинаково непроницаемыми лицами. Они не представились. Просто показали матери Лены красную корочку и попросили разрешения побеседовать с дочерью. Наедине.
Разговор длился не больше пятнадцати минут. О чем они говорили в комнате Лены, никто не слышал. Когда они ушли, мать нашла свою дочь, сидящую на кровати. Лена была белее мела. Она смотрела в одну точку и мелко дрожала, обхватив себя руками. На все вопросы матери она лишь качала головой и повторяла одно и то же: «Я ничего не видела. Мама, я ничего не помню».
На следующее утро, когда Анна, полная решимости, зашла за Леной, дверь ей снова открыла ее мать. Но сегодня на ее лице не было ни сочувствия, ни добродушия. Был только страх. Животный, первобытный страх за своего ребенка.
— Аня! Прости! — затараторила она, не пуская Анну в квартиру и загораживая собой проход. — Лена никуда не пойдет. Она… Она вчера все перепутала. Устала после выпускного. Напридумывала себе. Никого она не видела. Никакой машины. Никакого Тарасова. Света ушла одна, и все.
Анна смотрела на нее и все понимала. Она видела заискивающую улыбку этой женщины, ее бегающие глаза, дрожащие руки. Она видела страх. И понимала его причину.
— Можно мне поговорить с Леной? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ.
— Ее нет дома! — слишком быстро ответила женщина. — К бабушке уехала. В деревню. На все лето.
Это была ложь. Наглая, жалкая ложь. Анна знала, что Лена сейчас стоит за дверью в коридоре и, зажав рот рукой, слушает этот разговор. Предательство было настолько явным, что, казалось, его можно потрогать руками.
Анна больше не сказала ни слова. Она просто смотрела в испуганные глаза матери Лены. И в этот момент последний уголек надежды в ее душе окончательно погас. Раздавленный, втоптанный в грязь чужим страхом.
Она осталась одна. Абсолютно, тотально одна. Против них всех. Против их власти. Их денег. Их связей. Против их способности ломать не только тела, но и души, заставляя людей предавать друзей, правду, самих себя.
Она молча развернулась и пошла вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался в ее голове глухим ударом молота. Это был конец. Конец ее веры в людей. Конец ее надежд на справедливость. И начало чего-то совсем другого. Холодного, темного и беспощадного.
Вернувшись домой, Анна не включила свет. Она прошла в комнату Светы и опустилась на край ее кровати. Здесь все еще пахло ею — едва уловимый аромат ее шампуня, духов, ее молодости. На письменном столе лежали аккуратной стопкой учебники по химии и биологии.
На стене висела вырезка из газеты с фотографией знаменитого хирурга Амосова. Мир ее девочки, такой чистый, ясный и полный надежд, теперь казался артефактом из прошлой, невозвратной жизни. Он был здесь. Но его больше не существовало.
Анна сидела в темноте, не двигаясь. Час, другой. Она не думала ни о чем конкретном. В голове была звенящая, оглушающая пустота. Все эмоции — горе, страх, гнев, отчаяние — перегорели, оставив после себя лишь холодный, твердый, как гранит, пепел.
Она прокручивала в голове последние дни. Лицо полковника Щербакова. Строчки в заключении экспертизы. Испуганные глаза Лениной матери. Все эти образы складывались в одну простую, уродливую картину. Они не просто хотели уйти от наказания. Они хотели унизить ее. Растоптать ее горе.
Выставить ее дочь виноватой, а ее саму — сумасшедшей матерью, которая выдумывает небылицы. Они отняли у Светы ее будущее. А теперь отнимали у нее ее честь.
Внезапно она встала. Движения ее стали резкими, механическими, словно у заведенной куклы. Она подошла к высокому шифоньеру, встала на табуретку и с усилием сдвинула с антресолей старый, пыльный фанерный чемодан.
В нем хранились вещи ее покойного мужа, который когда-то тоже работал на заводе, но в инструментальном цеху. Он умер пять лет назад от сердечного приступа, оставив после себя лишь несколько фотографий и этот ящик, до которого у Анны никогда не доходили руки.
Она поставила чемодан на пол и щелкнула заржавевшими замками. Подняла крышку. В нос ударил застарелый запах металла и машинного масла. Внутри, в специальных ячейках, обитых потертым бархатом, лежал его инструмент. Не простой набор домашнего мастера. Это был инструмент профессионала. Человека, который знал и любил металл.
Тяжелые слесарные тиски. Набор идеально заточенных стамесок. Массивные разводные ключи. Ножовка по металлу с тонким хищным лезвием. Огромные арматурные ножницы, которые ее муж когда-то принес с завода для дачи.
Анна провела пальцами по холодной гладкой стали. Эти предметы были частью другого мира. Мира ее мужа. Мира мужской силы и грубой работы. Она всегда считала их чужими, непонятными. Но сейчас, в этой тишине и темноте, она смотрела на них по-другому.
Она видела в них не просто инструменты. Она видела в них оружие. Возмездие. Единственный доступный ей язык, на котором можно было поговорить с теми, кто не понимал языка человеческого.
Она достала из ящика тяжелые арматурные ножницы. Развела длинные рукоятки. Стальные челюсти с тихим зловещим скрежетом раскрылись. В этом звуке не было злости или ненависти. В нем была лишь холодная безжалостная механика. Логика машины, которая выполняет свою функцию.
В этот момент в квартире что-то изменилось. Словно из всех углов ушел последний теплый воздух. И пространство заполнилось арктическим холодом.
Женщина, которая полчаса назад сидела на кровати дочери и тихо оплакивала свою разрушенную жизнь, умерла. Вместо нее родилось нечто иное. Существо, лишенное слез, страха и сомнений. Существо, у которого была только одна цель. Одна программа. Одна функция. С этого дня ее жизнь превратилась в охоту.
Днем она, как и прежде, ходила в больницу. Ухаживала за Светой. Механически разговаривала с врачами. Она стала незаметной, серой тенью, слившейся с больничными стенами. Но когда наступал вечер, начиналась другая жизнь.
Она выходила на улицу и шла. Не к своему дому, а в центр города, где жили они. В дорогие «сталинки» с высокими потолками, где обитали те, кому было позволено все. Она не приближалась. Она наблюдала. Со скамейки в сквере напротив, из-за угла дома, из темноты подворотни.
Она стала глазами и ушами. Она изучала их, как энтомолог изучает насекомых. Во сколько они возвращаются домой. Куда ездят на своих автомобилях по вечерам. С кем встречаются. Она слушала обрывки разговоров их соседей. Подслушивала у открытых окон. Она запоминала все. Маршруты. Привычки. Расписание.
Первым в ее списке был Павел Тихонов. Самый молодой, самый трусливый. Она видела, как он, в отличие от своих дружков, не щеголял по городу, а жался к дому. Видела, как по вечерам он один уходил в гаражный кооператив на окраине города, где они с отцом держали свой автомобиль. Этот гаражный кооператив, лабиринт из сотен одинаковых ржавых коробок, освещаемый одной-единственной тусклой лампочкой на въезде, был идеальным местом.
Она начала готовиться. Неделю она ходила туда каждый вечер, изучала местность, находила самые темные, самые глухие углы. Она знала, где скрипит калитка, где не горит фонарь, где в заборе есть дыра, через которую можно незаметно уйти. Она не спешила. В ее действиях не было ни капли эмоций. Только холодный математический расчет. Машина возмездия настраивала свои механизмы для первого пробного удара.
Гаражный кооператив был гнилым зубом на окраине города. Ржавый, полузаброшенный лабиринт, где по вечерам собирались только самые заядлые автолюбители или те, кому нужно было спрятаться от всего мира. Анна знала, что Павел Тихонов, самый трусливый из троицы, был одним из них. Его старенькая «Лада» была его святыней, а гараж — его кельей. Идеальное место.
Она не стала прятаться. Она вошла за ним следом, как тень, которую он не заметил. Он вошел в свой гараж, оставив ворота приоткрытыми, и включил тусклый свет. Он прошел вглубь, к верстаку, и в этот момент она шагнула внутрь, подобрав с пола тяжелую монтировку, которую кто-то оставил у ворот.
Он услышал скрип гравия под ее ногой и начал оборачиваться. Он успел лишь мельком увидеть темный силуэт. Удар был коротким, точным и безжалостным. Прямо по затылку. Раздался глухой звук, и мир для Павла Тихонова погас. Его тело мешком осело на грязный бетонный пол.
Сознание возвращалось медленно, мучительными рывками. Сначала пришла боль. Тупая, пульсирующая в затылке. Потом — холод, идущий от бетонного пола через тонкую ткань брюк. Он попытался пошевелить руками, чтобы коснуться головы, но не смог. Его руки были стянуты за спинкой стула. Крепко. До онемения в пальцах. Он с трудом открыл глаза.
Он сидел на обычном деревянном стуле посреди своего собственного гаража. Ноги тоже были привязаны к ножкам. Напротив, в паре метров, стояла она. Темная женская фигура в рабочем плаще и платке, скрывавшем лицо в тени. Она просто стояла и молча смотрела на него.
— Кто ты? — прохрипел он, во рту пересохло от страха. — Что тебе нужно? Деньги?
Обсуждение закрыто.