Но это «спасибо» прозвучало как прощание. Прощание с верой в справедливость, с законом, с людьми в форме. Она вышла из кабинета, прошла по длинному коридору и спустилась по лестнице. Выйдя на улицу, она вдохнула полной грудью. Мир не изменился. Все так же светило солнце, спешили по делам люди.
Но изменилась она. Холодный шар в ее груди превратился в кусок льда. Она больше не была жертвой, ищущей помощи. Она стала судьей, который только что понял, что правосудие придется вершить своими руками.
Следующие несколько дней слились для Анны в один бесконечный серый кошмар, состоящий из запаха больничных лекарств, скрипа каталок в коридоре и безмолвия. Она почти не уходила из больницы, лишь изредка возвращаясь домой, чтобы принять душ и снова бежать обратно. Она сидела на жестком стуле у кровати Светы часами. Держала ее безвольную руку и говорила, говорила, говорила.
Рассказывала ей о пустяках, о соседях, о том, какая погода на улице, читала вслух ее любимые стихи. Она делала это в отчаянной, иррациональной надежде, что звук ее голоса сможет пробиться сквозь толстую пелену, окутавшую сознание дочери, достучаться до той, настоящей Светы, которая все еще была где-то там, запертая внутри этого неподвижного, изломанного тела.
Но Света не отвечала. Ее взгляд оставался таким же пустым, устремленным в потолок. Иногда ее пальцы едва заметно подрагивали в руке Анны, и в эти моменты материнское сердце замирало в надежде, но это были лишь бессознательные рефлексы.
Врач, тот самый пожилой, уставший доктор, разводил руками. Физически, говорил он, состояние стабилизировалось. Самое страшное позади. Она будет жить. Но что касается ее разума — черепно-мозговая травма была слишком серьезной. А психологический шок? Тут медицина была бессильна. Они сделали все, что могли. Оставалось только ждать.
На четвертый день Анне позвонили. В их квартире телефона не было, ее позвала к аппарату соседка. Звонил следователь Белов. Его голос в трубке звучал как-то неуверенно, приглушенно. Он просил ее прийти в отделение, говорил, что появились… результаты.
Снова тот же коридор, тот же кабинет. Дмитрий Белов сидел за своим столом и, казалось, постарел на несколько лет. Под глазами залегли темные круги, и он избегал смотреть Анне в лицо, перебирая какие-то бумаги. В воздухе висело напряжение.
— Проходите, Анна Петровна, — сказал он, не поднимая головы.
Анна села. Ее сердце стучало глухо и тревожно. Что он скажет? Нашли? Задержали?
— Пришли результаты судебно-медицинской экспертизы, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучали нотки, которые заставили Анну внутренне похолодеть. Это были нотки стыда.
Он медленно, словно нехотя, пододвинул к ней официальный бланк с синей печатью. Анна взяла его. Руки слегка дрожали. Она начала читать. Сначала шли медицинские термины, которые она не понимала: гематомы, ссадины, повреждения мягких тканей. А потом она дошла до последней строчки. До заключения.
Несколько слов, напечатанных на машинке сухим, бездушным шрифтом: «Травмы, характерные для падения с лестницы в состоянии алкогольного опьянения». Анна перечитала эту фразу. Еще раз. И еще. Буквы плясали перед глазами, но смысл не укладывался в голове.
Падение. С лестницы. Опьянение. Это было настолько чудовищно, настолько абсурдно, что на мгновение ей показалось, что она сходит с ума. Что это какая-то ошибка, нелепая опечатка. Ее Света, которая и шампанского-то толком не пила. Лестница. Какая лестница в парке?
Она медленно подняла взгляд на следователя. Он все так же смотрел в стол. На его щеках проступили красные пятна.
— Что это? — спросила она. Голос ее был тихим, почти шепотом.
— Это официальное заключение, — пробормотал Белов. — Подписано экспертом. Мы… Мы обязаны принять его к сведению.
— Какой лестницы? — так же тихо спросила Анна.
Белов молчал. Он не мог ответить на этот вопрос. Потому что ответа не было. Была только наглая, бесстыдная, всесильная ложь. И в этот момент в голове у Анны все встало на свои места. Визит полковника Щербакова. Его презрительный взгляд. Его слова про «сама напросилась». Это была не ошибка. Это был приговор. Приговор, вынесенный не ее дочери, а ей самой. Приговор ее попыткам найти правду.
— В крови вашей дочери обнаружен алкоголь, — добавил Белов, словно извиняясь. — Это подтверждает…
— Она выпила бокал шампанского на выпускном, — ледяным тоном прервала его Анна. — Один бокал. Вместе со всем классом. Это теперь называется «состояние алкогольного опьянения»?
Она смотрела на него в упор. И видела перед собой не представителя закона, а маленького, испуганного мальчика, который боится своего начальства больше, чем собственной совести. Ей даже не было его жаль. Она не чувствовала ничего, кроме холода.
— Значит, дела не будет? — спросила она. И это был уже не вопрос, а констатация факта.
— Формально состава преступления нет, — выдавил из себя Белов, все еще не смея поднять глаз. — Несчастный случай.
Анна встала. Она аккуратно положила бумагу на край стола. Она не кричала, не плакала, не устраивала истерику. Она была абсолютно спокойна. И это ее спокойствие было страшнее любого крика. Она посмотрела на портрет Дзержинского на стене — человека с холодными глазами. Потом перевела взгляд на ссутулившуюся фигуру следователя.
— Я все поняла, — сказала она. — Спасибо за вашу работу.
Она развернулась и вышла из кабинета, оставив его одного в тишине, наедине с его стыдом и его бессилием. Она шла по коридору, спускалась по лестнице, вышла на улицу. И впервые за эти дни она точно знала, что будет делать дальше. Система показала ей свое лицо. Врачи, эксперты, милиция — все они были лишь винтиками в одной огромной машине, созданной для того, чтобы защищать таких, как Щербаков и Тарасов, от таких, как она и Света.
Перед ней выросла глухая, непробиваемая стена. И она только что осознала, что пытаться пробить ее лбом бессмысленно. Эту стену нужно было не штурмовать. Ее нужно было обойти. И ударить с той стороны, откуда никто не ждет.
Надежда — странная вещь. Даже когда разум говорит, что ее нет, сердце продолжает цепляться за самую тонкую, самую призрачную ниточку. Несмотря на унижение в милиции и сфальсифицированную экспертизу, в душе Анны еще тлел крошечный, почти невидимый уголек. Этот уголек звали Лена Соловьева, лучшая подруга Светы.
Анна знала, что девочки были неразлучны весь вечер. Если кто-то и мог что-то видеть, если кто-то мог знать хоть какую-то деталь, которая разрушит эту чудовищную ложь о падении с лестницы, то это была только Лена. Найти ее было просто. Они жили в соседних дворах.
Анна подошла к знакомой пятиэтажке и поднялась на третий этаж. Дверь ей открыла Ленина мама — полная добродушная женщина, которая всегда угощала Свету пирожками. Увидев Анну, она всплеснула руками, ее лицо мгновенно стало сочувствующим.
— Анечка, Господи, проходи! Я слышала. Ужас-то какой! Как Светочка? Мы так переживаем!
В маленькой, заставленной мебелью гостиной сидела сама Лена. Увидев мать своей подруги, она вскочила, ее глаза наполнились слезами.
— Тетя Аня!
Анна обняла дрожащую девочку. Впервые за эти дни кто-то разделил с ней ее горе не из вежливости, а искренне, по-настоящему.
— Леночка, милая, прости, что я пришла, — тихо сказала Анна, отстраняясь и заглядывая девочке в глаза. — Мне очень нужна твоя помощь. Ты ведь была со Светой до последнего?
Лена кивнула, вытирая слезы.
— Да, мы вместе танцевали, потом вышли подышать. Мы попрощались у ворот школы. Я видела, как она пошла в сторону дома. А потом…
Обсуждение закрыто.