— Света… — она не смогла договорить.
— Ваша дочь найдена в парке, недалеко отсюда, — он отвел взгляд в сторону, словно изучая трещину на стене. — Ей требуется медицинская помощь. Она в городской больнице. Собирайтесь.
Мир покачнулся. Слова милиционера доносились как будто сквозь толстый слой ваты, теряя свой смысл. Найдена? В парке? Какая помощь? В голове билась только одна мысль: «Жива. Она жива». Она на автомате накинула на плечи первое, что попалось под руку — старый плащ. Сунула ноги в туфли, даже не заметив, что надела их на босую ногу.
Больница встретила ее запахом хлорки и чужой боли. Длинный, тускло освещенный коридор с выкрашенными до половины казенной зеленой краской стенами казался бесконечным. Скрип ее собственных шагов по потрескавшемуся кафелю звучал неестественно громко в ночной тишине, нарушаемой лишь далеким стоном из какой-то палаты. Ее провели в маленькую ординаторскую, где за столом, заваленным бумагами, сидел пожилой, смертельно уставший врач с седыми висками. Он поднял на нее воспаленные от бессонницы глаза.
— Присаживайтесь, — сказал он и тяжело вздохнул. — Состояние вашей дочери тяжелое. У нее закрытая черепно-мозговая травма, множественные ушибы. Есть подозрения на внутреннее кровотечение. Мы делаем все, что можем. Но…
Анна не слушала его медицинские термины. Она вцепилась в его слова, как утопающий в соломинку.
— Она будет жить? Доктор, скажите, она будет жить?
— Прогнозы делать рано, — уклончиво ответил врач. — Ночь будет решающей. Вы можете ее увидеть. Только… подготовьтесь.
Что значило это «подготовьтесь», Анна поняла, когда вошла в палату. На железной кровати под тонким казенным одеялом лежало что-то маленькое, неподвижное. На мгновение Анна подумала, что врач ошибся, что это не ее дочь. Потому что та, кто лежала на кровати, не имела ничего общего с ее сияющей прекрасной Светой. Это была не она.
Вместо знакомого, любимого лица — раздутый, лиловый от чудовищных кровоподтеков овал. Губы разбиты в кровь. Светлые волосы, которые она утром с такой любовью заплетала, теперь были спутаны, слиплись от грязи и чего-то темного. Рядом с кроватью, на стуле, лежал жалкий грязный комок. Анна не сразу поняла, что это. А потом узнала. Кремовое выпускное платье. Вернее, то, что от него осталось. Разорванное в клочья, перепачканное землей.
Анна медленно, как во сне, подошла к кровати. Ее ноги едва держали ее. Она протянула дрожащую руку и коснулась плеча дочери. Тело под ее пальцами было холодным, безжизненным. И тут случилось самое страшное. Глаза Светы, до этого безразлично смотревшие в потолок, медленно повернулись и сфокусировались на лице матери. Но в них не было узнавания. Не было ни боли, ни страха, ни мольбы. В них была только бездонная, мертвая пустота. Взгляд куклы, которую сломали. Взгляд человека, у которого отняли душу.
Колени подкосились. Анна рухнула на холодный кафельный пол рядом с кроватью, не в силах больше стоять. Из ее груди вырвался не крик, а тихий, сдавленный животный хрип — звук, который издает живое существо, когда ему причиняют невыносимую боль. Слез не было. Шок выжег их до капли, оставив внутри лишь гулкую, выжженную пустыню.
Анна не помнила, как вышла из палаты, как говорила что-то врачу, как медсестра вколола ей в руку что-то успокаивающее, от чего мир поплыл. Но боль никуда не ушла, а лишь стала вязкой и тупой. Она провела остаток ночи на жесткой кушетке в больничном коридоре, глядя в одну точку на потрескавшейся стене и прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из-за двери палаты. Она не спала ни секунды. Сон был непозволительной роскошью, предательством по отношению к той, кто лежал за стеной в своем личном, безмолвном аду.
Когда сквозь мутные больничные окна пробился первый серый предрассветный свет, в Анне что-то щелкнуло. Механизм отчаяния сменился другим — механизмом действия. Горе никуда не делось, оно просто спрессовалось в твердый холодный шар в ее груди. Она встала, разгладила мятый плащ и, не попрощавшись ни с кем, вышла из больницы. Утренний воздух был свежим и чистым, город просыпался, спешили на работу первые троллейбусы, дворники скребли метлами асфальт. Этот обыденный, мирный мир казался чудовищным, абсурдным кощунством на фоне того, что она только что видела.
Отделение милиции заводского района было унылым двухэтажным зданием с облупившейся желтой краской и решетками на окнах. Внутри пахло дешевым табаком и застарелой бумажной пылью. Анна вошла в дежурную часть. За затертым деревянным барьером сидел сонный прапорщик и лениво читал газету. Он поднял на нее мутные глаза.
— Мне нужно подать заявление. — Голос Анны был хриплым и безжизненным, словно чужим. — Мою дочь…
Ее отправили на второй этаж, в длинный коридор с множеством одинаковых дверей, обитых коричневым дерматином. Кабинет номер 7. Следователь Белов Д.А. Она постучала. Дверь открыл молодой человек лет двадцати пяти, еще не потерявший юношеской мягкости в чертах лица. Его глаза, в отличие от глаз прапорщика внизу, были ясными и еще не подернутыми пеленой цинизма. Увидев измученное серое лицо женщины, он тут же стал серьезным.
— Проходите, присаживайтесь. Что у вас случилось?
Анна села на жесткий стул для посетителей. Ее взгляд безразлично скользнул по кабинету: стопки папок, перевязанных тесемками, пишущая машинка «Ятрань» на столе. Она механически, слово за словом, начала рассказывать. О выпускном, о том, как ждала дочь, о звонке, о больнице. Ее голос не дрожал. В нем не было слез. Он был ровным и мертвым, и от этого ее рассказ звучал еще страшнее.
Следователь Дмитрий Белов слушал внимательно, не перебивая. Он записывал что-то в блокнот аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Когда она закончила, он налил ей воды из графина в граненый стакан.
— Ваша дочь смогла что-нибудь сказать? Назвать имена? — тихо спросил он.
Анна покачала головой.
— Она не говорит. Она просто смотрит.
— Ясно, — кивнул Белов. — Анна Петровна, я вам сочувствую. Мы сделаем все возможное. Возбудим дело, опросим свидетелей, одноклассников. Найдем этих негодяев.
В его голосе звучала искренность. И в этот момент в душе Анны впервые за последние несколько часов шевельнулась крошечная, слабая тень надежды. Может быть, вот он, этот человек, который поможет. Честный милиционер, который выполнит свой долг.
В этот момент дверь кабинета без стука открылась. В проеме возникла грузная фигура начальника Белова, майора Рябова. Он окинул Анну тяжелым изучающим взглядом.
— Что тут у тебя, Белов?
— Женщина заявление принесла. Над дочерью надругались. В тяжелом состоянии в больнице. Выпускница, — коротко доложил Дмитрий.
Майор хмыкнул.
— Выпускница? Понятно.
Но он не успел договорить. За его спиной в кабинете появился еще один человек. Высокий, подтянутый, в идеально отглаженной форме полковника. Его лицо было Анне смутно знакомо. Она видела его на фотографиях в городских газетах. Это был Щербаков. Начальник всего городского УВД. Отец Игоря Щербакова.
Полковник вошел в маленький кабинет, и тот, казалось, сразу уменьшился в размерах. Воздух стал плотным, тяжелым. Он не удостоил Анну даже взглядом. Все его внимание было обращено на стол Белова.
— Папку, — коротко и властно бросил он.
Белов, побледнев, протянул ему свои записи. Щербаков бегло просмотрел их, его губы скривились в презрительной усмешке. Затем он медленно поднял свои холодные стальные глаза на Анну. Это был взгляд хозяина, который смотрит на назойливое насекомое.
— Значит, насилие? — сказал он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу. — Выпускной, шампанское рекой. Разберитесь там, Белов. — Он повернулся к следователю, полностью игнорируя присутствие Анны. — Наверняка девка сама напросилась, а теперь строит из себя жертву. Сами знаете, как бывает с этими.
Он не договорил, но это было и не нужно. Все было сказано. Надежда, только что зародившаяся в душе Анны, умерла, раздавленная этим спокойным властным голосом. Она смотрела на полковника Щербакова и в его лице видела не просто отца одного из подонков. Она видела всю систему. Могущественную, непробиваемую стену, о которую ее горе и ее правда разобьются в пыль.
Щербаков бросил папку на стол и вышел из кабинета. Майор Рябов последовал за ним, бросив на Белова предостерегающий взгляд. Дверь захлопнулась. В кабинете повисла тяжелая тишина. Дмитрий Белов сидел, опустив голову, и не мог поднять глаза на Анну. Ему было стыдно. Стыдно за свое бессилие, за свою форму, за все, чему его учили в школе милиции.
Анна медленно поднялась со стула. Она все поняла. Все до конца.
— Спасибо, — тихо сказала она…
Обсуждение закрыто.