Он понял, что его бывшие подельники мертвы, а их отцы лишились власти. Он остался последним живым свидетелем и носителем тайны. И он до смерти боялся, что кто-то захочет эту тайну похоронить вместе с ним. Возможно, люди Щербакова. Или те, кого зацепило падение его отца.
Движимый не раскаянием, а паническим, животным страхом за свою жизнь, Вадим совершил единственное, что ему казалось логичным. Он сам прибежал в милицию. Не к Белову, а в главное управление, к новой власти, которая только начала «разгребать» наследство старой.
Он кричал, что хочет дать показания по особо важному делу, что на его жизнь готовится покушение. Для нового руководства это был подарок. Они получили и чистосердечное признание по громкому делу, и возможность продемонстрировать свою эффективность.
Вадим, пытаясь спасти свою шкуру и получить защиту в тюрьме, сдал всех и всё. Он рассказал о той ночи в мельчайших деталях, надеясь, что его сотрудничество со следствием зачтется. Это признание стало основой для быстрого и показательного процесса.
Вадима Тарасова приговорили к пятнадцати годам лишения свободы. Он получил то, чего хотел. Он остался жив. Но его жизнь теперь принадлежала тюрьме.
Анна узнала о приговоре из газет. Она не почувствовала ничего. Ее война была окончена, но победителей в ней не было. Она сидела у кровати дочери, как и сотни дней до этого. Она взяла руку Светы. В этот раз она ничего не сказала. Просто сидела молча, глядя в окно, за которым начинался рассвет.
И вдруг она почувствовала слабое, едва заметное ответное пожатие. Она медленно повернула голову. Света смотрела на нее. В ее глазах больше не было бездонной пустоты. В них стояли слезы, и в этих слезах отражался первый луч восходящего солнца.
— Мама! — сорвалось с ее губ едва слышным, но ясным шепотом.
Анна не заплакала. Она лишь сильнее сжала руку дочери. Ее личная, самая страшная война была проиграна в ту самую ночь в парке. Но ее самая важная битва — битва за свет в глазах дочери — только что началась. И она знала, что победит.
Обсуждение закрыто.