В нескольких метрах от тропы снег намело в огромный сугроб под вывернутыми корнями упавшей ели. Анна подползла туда и копала снег не жалея сил. Ей нужно было пространство, достаточное для двоих. Снег забивался в рукава, леденил пальцы. Но она не остановилась, пока не вырыла глубокую сводчатую нору, защищенную от прямого ветра.
Она вернулась к Михаилу, ухватила его за пояс и, упираясь пятками, волоком потащила к укрытию. Затащила его внутрь.
В снежной норе было темно и тихо. Вой бури остался снаружи, превратившись в глухой гул. Анна провела руками по его одежде. Куртка Михаила промерзла насквозь, превратившись в ледяной панцирь. Оставлять его в этой одежде было нельзя, она вытянет из него остатки тепла.
Сводящими от холода пальцами Анна начала расстегивать пуговицы на его куртке. Они не поддавались. Она выхватила нож и резкими движениями разрезала толстую ткань, стянув с него промерзшую куртку, затем мокрый от снега свитер. Она сбросила свой собственный тулуп, сняла верхний свитер. Оставшись в одной тонкой рубашке, она придвинулась вплотную к Михаилу и легла рядом, плотно обхватив его ледяное тело своими руками. Сверху она натянула на них обоих свой сухой тулуп, подоткнув края под спину, чтобы не было щелей.
Его кожа обжигала холодом. Анну начала бить крупная и неконтролируемая дрожь, но она прижималась к нему все сильнее, отдавая свое тепло, стараясь согреть его грудную клетку, где еле билось сердце. Она зарылась лицом в его бороду.
«Не смей уходить», — шептала она пересохшими губами в темноту. «Слышишь меня? Не смей. Мы столько лет прошли. Я тебя не пущу».
Она говорила с ним всю ночь. Когда слова заканчивались, она просто дышала ему в шею, согревая кожу своим дыханием. К утру дрожь прошла. Анна чувствовала только тяжелую, свинцовую усталость и тепло, которое наконец-то начало исходить от тела Михаила. Он застонал, повел плечами. Жив.
Утром буря выдохлась. Ветер стих, оставив после себя переломанные ветки и глубокие, по пояс, сугробы. Обратный путь занял почти пять часов. Михаил пришел в себя, но идти сам не мог. Он тяжело опирался на Анну. Каждый шаг давался ему с мучительным хрипом.
Когда они ввалились в дом, Анна едва стояла на ногах. Она довела его до лежанки, уложила, стянула сапоги и затопила печь. Но переохлаждение, умноженное на часы, проведенные под снегом, сделало свое дело. К вечеру у Михаила поднялся жар. Лицо покраснело, на лбу выступил крупный пот. Он начал кашлять. Сначала сухо, надрывно. Затем кашель стал глубоким, клокочущим.
Анна сидела рядом, держа пальцы на его запястье. Пульс частил, перевалив за сотню ударов в минуту. Дыхание было поверхностным и тяжелым. Она расстегнула ворот его рубашки, приложила ухо к широкой груди. Анна была хирургом, но основы терапии помнила прекрасно. В нижних отделах обоих легких отчетливо прослушивалась крепитация — мелкий потрескивающий звук и влажные хрипы. Старые воспаления в легких дали о себе знать.
Диагноз был очевиден и беспощаден. Двусторонняя крупозная пневмония. Анна выпрямилась. Внутри нее все сжалось в тугой болезненный комок. Как врач она понимала клиническую картину до мельчайших деталей. Легкие отекали, заполняясь жидкостью. Температура будет расти. Без вмешательства начнется гипоксия, затем откажет сердце. Ей нужен был сильный антибиотик. Нужен был препарат в больших дозах. Нужны были капельницы, чтобы снять интоксикацию. А у нее был только целебный жир, сушеная малина и хвоя.
Следующие три дня превратились в непрерывную, изматывающую битву. Анна не спала. Она заваривала травы, поила его с ложки, когда он приходил в сознание. Делала растирания, ставила компрессы. Она боролась за него с яростью человека, у которого отнимают единственное, что имеет смысл. Но болезнь не отступала.
На четвертый день Михаил закашлялся так сильно, что его спина выгнулась дугой. Он схватился рукой за край кровати, попытался вдохнуть. Анна поднесла к его губам чистую тряпицу. Когда приступ прошел, он дышал все тяжелее и слабел на глазах. Травы больше не работали. Процесс перешел в ту стадию, где народная медицина бессильна. Организм Михаила сдавал позиции. Лицо приобрело сероватый землистый оттенок. Носогубный треугольник посинел от нехватки кислорода.
Она подошла к умывальнику, ополоснула лицо ледяной водой. Вытерла руки грубым полотенцем. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и не подлежащее сомнению. Сейчас она была не беглой заключенной, прячущейся от закона. Она была врачом и женой, которая обязана спасти своего мужчину.
Анна подошла к углу, достала свои ватные штаны, начала быстро, резкими движениями одеваться. Накинула свитер, зашнуровала ботинки. Михаил с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд сфокусировался на ней.
«Куда ты?» — прохрипел он. Голос был слабым, как шелест сухой листвы.
Анна повернулась к нему. Ее лицо было бледным, но взгляд стал жестким и сфокусированным. «Я иду на нижний кордон. До него тридцать километров. Я дойду за день. Там у лесников есть рабочая рация».
Она подошла к нему, взяла его тяжелую, горячую руку в свои. «Я вызову авиацию, сдамся властям, назову свою фамилию. Они пришлют вертолет из центра, Миша. Они заберут тебя в больницу».
Михаил смотрел на нее снизу вверх. «Тебя арестуют». С трудом, делая паузы между словами, произнес он.
«Плевать!» — голос Анны сорвался, из глаз брызнули слезы. «Плевать на тюрьму, на Савельева, на суд. Я отсижу этот срок. Но ты будешь жить, слышишь? Ты будешь жить».
Она отпустила его руку и отвернулась, чтобы снять с крюка куртку. Позади нее раздался тяжелый шорох. Анна резко повернулась. Михаил сползал с лежанки. Его ноги дрожали, не выдерживая веса крупного тела. Но он не упал. Опершись одной рукой о край скобленого стола, тяжело, со свистом втягивая воздух, он выпрямился…
