И вдруг перед глазами, отчетливо, до рези под веками, всплыло другое лицо. Больница в районном центре шесть лет назад. Запах хлорки, дешевых медикаментов и безысходности.
Его жена, Надя. Она лежала на такой же жесткой, неудобной койке — худая, прозрачная, словно тень. Михаил помнил, как часами сидел рядом, сжимая ее слабую руку в своих больших ладонях.
Он был сильным, здоровым мужчиной, который мог в одиночку одолеть крупного зверя. Но там, в больнице, он оказался абсолютно беспомощным. Он ничего не мог сделать.
Он просто смотрел, как жизнь по капле уходит от любимого человека. И слушал равнодушное тиканье настенных часов. Это чувство собственного бессилия съедало его все эти годы, заставив уйти сюда, в северную глушь, подальше от людей.
Михаил сжал челюсти так, что скрипнули зубы. «Нет», — сказал он вслух, и его густой бас глухо прозвучал в морозном воздухе. «Второй раз я этого не допущу».
Он скинул с плеча ружье, повесил его на сук ближайшего дерева. Достал из-за пояса тяжелый охотничий нож. Быстро, экономными движениями нарубил крупный еловый лапник.
Снял с пояса моток крепкой капроновой веревки, которую всегда носил с собой. За несколько минут он связал из веток подобие волокуш — прочных лесных саней. Положил сверху свою меховую куртку, оставшись в одном шерстяном свитере.
Михаил осторожно поднял женщину на руки. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, словно в ней не осталось ничего, кроме костей и слабеющего дыхания. Он уложил ее на волокуши, плотно завернул в полы своей куртки, укрыв с головой, и туго перетянул веревкой, чтобы она не выпала по дороге.
Затем он продел концы веревки подмышки, сделав петлю на груди. Встал на лыжи. До дома было семь километров пути.
В обычный день он проходил это расстояние за час, почти не сбив дыхания. Но сейчас за спиной был тяжелый груз, а снег после вчерашнего снегопада местами доходил до колена. Он сделал первый шаг.
Веревка больно впилась в плечи через свитер. Лыжи заскрипели. Михаил шел, не поднимая головы.
Он задал себе жесткий, размеренный ритм. Вдох — толчок палками. Выдох — шаг.
Снег цеплялся за ветки волокуш, тормозил движение. Пот начал проступать на лбу, стекать по вискам, застилая глаза. Михаил стряхивал его резкими движениями головы.
Через три километра плечи начали жечь огнем. Мороз кусал сквозь свитер, но от тяжелой работы тело горело. Он останавливался каждые двадцать минут, подходил к волокушам, откидывал край куртки, прикладывал пальцы к ее шее.
Пульс был. Тонкая, невидимая ниточка жизни все еще сопротивлялась холоду. «Держись», — хрипло говорил Михаил, поправляя мех у ее лица.
«Немного осталось. Только не вздумай сейчас сдаться, слышишь? Я тебя не для того нашел». Он снова впрягался в веревку и тащил.
Лес менялся, солнце медленно ползло к горизонту, окрашивая снега в холодный розовый цвет. Силы таяли, ноги гудели от напряжения, каждое движение давалось с трудом. Но перед глазами стояла белая больничная палата.
Этот образ заставлял его идти вперед через силу. Когда впереди между деревьями показалась темная крыша его дома, Михаил почти не чувствовал ног. Он дотащил волокуши прямо до порога, скинул лыжи.
Отцепил веревку, подхватил тяжелый укутанный сверток на руки и плечом толкнул входную дверь. В доме стоял выстуженный за день воздух, но здесь не было ветра. Михаил положил женщину прямо на деревянный пол, недалеко от печи.
Первым делом он бросился к растопке. Береста, сухие щепки, спичка. Огонь жадно лизнул дерево.
Он закинул в топку несколько крупных поленьев сухой древесины и открыл поддувало на полную. Печь загудела, забирая холодный воздух. Теперь главное.
Он вышел за дверь, зачерпнул тазом чистого рыхлого снега и вернулся. Опустился на пол рядом с женщиной. Осторожно развернул мех.
Она не двигалась. Дыхание было едва заметным, поверхностным. Михаил знал законы выживания.
Обмороженных нельзя греть резко. Никакой горячей воды, никаких растираний спиртом. Только медленное восстановление кровообращения.
Он взял пригоршню снега и начал растирать ее ноги. Движения были сильными, но аккуратными. Он тер ее посиневшие ступни, икры, чувствуя, как под его грубыми, мозолистыми руками ледяная кожа медленно начинает поддаваться.
Потом перешел к рукам. Снял с нее грязные и смерзшиеся рукава. На тонких запястьях отчетливо виднелись старые глубокие шрамы.
Михаил нахмурился, но не остановился. Он работал больше часа. Руки ныли, спина затекла.
В доме становилось все теплее, печь отдавала жар, нагревая бревенчатые стены. Снег в тазу растаял. Наконец на щеках женщины появился первый слабый румянец.
Кожа перестала быть пугающе белой. Михаил выдохнул, вытер пот со лба. Он осторожно перенес ее на широкую лежанку у стены, укрыл чистым суконным одеялом, а поверх бросил медвежью шкуру.
Поставил на печь железный чайник. За окном быстро темнело, лес погружался в черную глухую ночь. Михаил сидел на табурете возле огня, чистил ружье и изредка поглядывал на спящую.
Время перевалило за полночь. Чайник давно закипел и теперь тихо булькал, наполняя дом запахом хвои и сушеных ягод. Внезапно с кровати донесся тихий стон.
Михаил отложил ветошь, встал и медленно подошел к лежанке. Женщина металась под шкурой, ее голова поворачивалась из стороны в сторону, брови болезненно изломались. Она резко открыла глаза, взгляд был расфокусированным, мутным.
Она уставилась в деревянный потолок, затем резко повернула голову и увидела над собой фигуру крупного бородатого мужчины в полумраке, освещенном только красноватым светом из приоткрытой дверцы печи. Случилось то, чего Михаил не ожидал. Вместо слабости в ней проснулся животный, панический инстинкт самосохранения.
Она резко рванулась назад. Одеяло и шкура сползли на пол. Женщина, не обращая внимания на адскую боль в обмороженных ногах, попятилась по лежанке, вжимаясь спиной в холодный бревенчатый угол…
