Михаил вздрогнул, попытался отнять руки, смущенный таким порывом, но Анна держала крепко. Она целовала руки мужчины, который не просто спас ее от гибели в снегу. Он подарил ей возможность снова стать матерью. Он взял на себя огромный риск. Он наладил связь. Он вернул ей смысл существования.
«Спасибо тебе», — прошептала Анна, глядя в его серые и спокойные глаза. «Спасибо за жизнь».
Михаил мягко высвободил руки и обнял ее за плечи, прижимая к себе. «Мы семья, Аня», — ответил он просто. «А в семье по-другому не бывает».
С этого дня их жизнь обрела крепкую опору. Страх ушел, уступив место надежде. В глухом лесу, в сотнях километров от ближайшего города, начался их новый, тайный ритуал. Раз в несколько месяцев Михаил отправлялся на кордон или в поселок, находил неприметный тайник, организованный Иваном Петровичем, и забирал оттуда тонкий конверт, оставляя взамен другой.
Письма от Леночки становились длиннее, взрослее. Она описывала свои успехи, прочитанные книги, мечты о медицинском институте. Анна отвечала ей скупо, не раскрывая своего местоположения и деталей быта, но в каждом ее слове сквозила безграничная материнская любовь и поддержка. Тонкая бумажная нить пролегла через весь край, связывая бревенчатый дом в заснеженном лесу с кирпичным зданием детского дома. И эта нить оказалась сильнее, чем любые тюремные решетки, суровые законы и само время.
Зима 1978 года обрушилась на леса небывалым бураном. Снег повалил еще с утра. Сначала мелкий и сухой, а к полудню превратился в сплошную белую стену, подгоняемую шквальным ветром. Ветер бил в бревенчатые стены дома с такой силой, что с потолка непрерывно сыпалась мелкая труха и сухой мох.
Михаил ушел на рассвете. Ему нужно было проверить дальнюю кормушку для диких животных. В такие снегопады зверь часто не мог добраться до еды и погибал от истощения. Лесник взял с собой запас соли, сена, надел широкие лыжи и обещал вернуться засветло.
Но наступил вечер, затем глубокая ночь, а дверь так и не скрипнула. Анна сидела за столом. Перед ней чадила керосиновая лампа, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени. Время перевалило за полночь.
Михаил знал этот лес как свои пять пальцев. Он умел ориентироваться по коре деревьев, по направлению ветра, по неведомым для обычного человека приметам. Если он не вернулся, значит, он физически не может идти.
Она встала. Движения были четкими, лишенными суеты. Паники не было, ее место заняла холодная, предельная концентрация. Анна надела два шерстяных свитера, ватные штаны, влезла в тяжелые зимние ботинки. Поверх накинула толстый тулуп. На пояс повесила широкий охотничий нож в ножнах, в глубокий карман сунула коробку спичек, завернутую в клеенку. Взяла с крюка старую двустволку Михаила, перекинула ремень через плечо. В другую руку взяла плотницкий топор и штормовой фонарь «летучая мышь».
Она толкнула дверь. Ветер мгновенно рванул ее на себя, едва не вырвав ручку из пальцев, и швырнул в лицо пригоршню ледяной крошки. Анна шагнула в белую ревущую пустоту.
Идти на лыжах было невозможно. Ветер валил с ног, а видимость не превышала вытянутой руки. Она шла, проваливаясь в снег выше колен, ориентируясь только по старым зарубкам на стволах деревьев, которые Михаил обновлял каждую осень. Она светила фонарем на кору, находила глубокий срез, делала десяток тяжелых шагов до следующего дерева.
Холод быстро пробрался под одежду. Ветер выдувал тепло, заставляя мышцы сводить судорогой. Анна тяжело дышала, морозный воздух обжигал гортань. «Только бы не сбиться, только бы найти!» — стучало в висках в такт шагам.
Она прошла около четырех километров, когда луч фонаря выхватил впереди неестественное нагромождение ветвей. Старая, подгнившая изнутри сосна не выдержала напора бури. Ствол переломился пополам, и огромная верхняя часть рухнула прямо на тропу, подмяв под себя молодую поросль.
Анна бросилась туда, продираясь сквозь сугробы. Под тяжелым, усыпанным снегом стволом лежала темная фигура. Михаил.
Она упала на колени, отбросила в сторону ружье и фонарь. Начала лихорадочно голыми руками разгребать снег вокруг него. Дерево ударило его по касательной и придавило ноги и спину тяжелыми сучьями. Михаил лежал лицом вниз, не двигаясь.
Анна стянула рукавицу, просунула пальцы под его воротник, нащупывая сонную артерию. Пульс был. Мелкий, нитевидный, пропадающий под пальцами, но он был.
Она схватила топор. Размахнулась и начала рубить сучья, которые держали его, как в капкане. Топор отскакивал от мерзлой древесины, щепки летели в лицо. Анна била с остервенением, не чувствуя боли в стертых ладонях. Когда последний крупный сук поддался, она отбросила топор, уперлась ногами в снег, схватила Михаила за ворот куртки и потянула на себя. Он был слишком тяжелым, неподъемным. Она смогла сдвинуть его лишь на полметра, вытянув из-под ствола.
Анна огляделась. Дотащить его до дома по такому снегу она не сможет. Он умрет от переохлаждения раньше, чем они преодолеют первый километр. Оставить его и пойти за волокушами — значит обречь на верную смерть прямо сейчас. Оставался один выход, древний, как сама природа…
