«Насыпь муки у кровати и уйди на сутки», — шепнула Тамара Васильевна, когда Лена в очередной раз пожаловалась ей на лежачего мужа. Соседка произнесла это так тихо, словно боялась, что кто-то услышит, и при этом так пристально посмотрела Лене в глаза, что та невольно отшатнулась. «Какой муки, зачем?» — растерянно заморгала молодая женщина.
Они стояли на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, и голос соседки эхом отдавался от бетонных стен. Тамара Васильевна, сухенькая, но удивительно бодрая для своих шестидесяти восьми лет женщина, чуть склонила голову набок. Ее проницательные карие глаза смотрели на Лену с каким-то странным выражением, в котором смешивались жалость и решимость.
«Просто сделай, как говорю, деточка. Насыпь муки тонким слоем возле кровати так, чтобы это было незаметно, и уезжай куда-нибудь на сутки, например, к своей маме. А как вернешься, очень внимательно посмотри на пол».
«Но зачем, я совершенно не понимаю», — с отчаянием произнесла Лена. Соседка тяжело вздохнула и положила свою сухую, но крепкую руку на плечо измученной женщины. «Поймешь, когда увидишь, или не поймешь, если я все-таки ошибаюсь».
«Тогда просто подметешь муку и навсегда забудешь наш сегодняшний разговор. Но если я окажусь права…» — она замолчала, так и не договорив фразу до конца. Лена стояла в нерешительности, ведь за последние восемь месяцев она так устала, что любая странность казалась ей просто еще одним неподъемным камнем.
Ее гражданский муж Олег лежал дома прикованный к постели после тяжелой производственной травмы. Они так и не расписались за шесть лет совместной жизни, но она привыкла считать его своей семьей. «Сложный компрессионный перелом и долгое восстановление», — сказали врачи в частной клинике, куда его увезла скорая помощь, предупредив, что он может никогда не встать на ноги.
С того страшного дня Лена буквально превратилась в тень самой себя. Ее жизнь состояла из работы фельдшером районной поликлиники с бесконечными вызовами и дома, где ждал беспомощный Олег, которого нужно было постоянно обслуживать. Восьмилетний сын Мишка тоже требовал внимания, а еще на Лене висел огромный кредит на лечение мужа, который она оформила на себя из-за отсутствия у него официального трудоустройства.
Страховые выплаты, которые исправно приходили на счет Олега, он тратил на какие-то свои нужды, объясняя это тем, что копит деньги на спасительную операцию. Она разрывалась на части, выбиваясь из сил, а Олег лежал и только бесконечно что-то требовал. «Тамара Васильевна, вы что-то конкретное знаете об этом?» — дрогнувшим голосом спросила Лена на лестнице.
«Я, деточка, тридцать лет в органах отработала и следователем была. За это время я научилась видеть то, чего другие люди совершенно не замечают. Больше я пока ничего не скажу, просто сделай, как я говорю, а потом мы обязательно поговорим».
Соседка, не дожидаясь ответа, начала неспешно подниматься к себе на третий этаж, оставив Лену в полном душевном смятении. Весь оставшийся вечер молодая женщина никак не могла выбросить из головы этот странный совет. Она механически готовила ужин, кормила Мишку, проверяла его домашние задания, а потом направилась в спальню к Олегу.
Он лежал в комнате, которую они специально переоборудовали под его новые физические нужды. Мужчина сжимал пульт от телевизора, отдыхая на дорогой специальной кровати с регулируемой высотой, купленной в рассрочку. На тумбочке выстроились батареи лекарств, назначенных тем самым доктором из частной клиники, которого Олег называл своим единственным спасителем.
«Эля, где мой ужин?» — раздраженно бросил он, едва жена показалась на пороге комнаты. Он упорно называл её Элей, хотя ей гораздо больше нравилось ее настоящее имя. «Сейчас принесу», — тихо и покорно ответила Лена.
Она смотрела на него, и странное, необъяснимое чувство внезапно шевельнулось в её груди. Олег действительно выглядел бледным и измождённым, как и положено человеку, который столько месяцев не встаёт с постели. Но в его глазах, старательно избегающих её взгляда, было что-то такое, чего она раньше не замечала или просто не хотела замечать.
«Мишка сегодня снова спрашивал, когда ты наконец-то поправишься», — сказала она, аккуратно ставя поднос с едой на специальный столик. «А что я ему должен ответить, если врачи сами ничего не знают и, возможно, этого не произойдет никогда?» Голос его прозвучал глухо, но Лена вдруг поймала себя на мысли, что в нём совершенно нет той отчаянной тоски навсегда прикованного к постели человека.
«Олег, нам нужно серьезно поговорить о деньгах, потому что страховая в этом месяце перевела больше обычного», — осторожно начала она. «Может быть, часть этих средств мы отложим на другие нужды?» «Я сам разберусь с деньгами, это моя личная страховка и моя травма, так что тебе не о чём беспокоиться», — резко отрезал муж.
«Но ведь кредит на лечение полностью оформлен на моё имя, а Мишке срочно нужны новые зимние ботинки». «Эля, я русским языком сказал, что сам во всем разберусь!» — повысил он голос, и в его глазах мелькнула холодная злость. «Не начинай этот разговор сейчас, у меня и так очень сильно болит голова».
Лена тяжело вздохнула и замолчала, так как за эти месяцы давно научилась не вступать с ним в споры. Это было гораздо проще, чем выслушивать его долгие раздражённые тирады о том, как он несчастен и как она обесценивает его ежедневные страдания. Она тихо вышла из комнаты и прислонилась к прохладной стене в коридоре, чувствуя, как часто и тревожно бьется сердце.
Почему именно сейчас, после загадочных слов соседки, всё вокруг вдруг стало казаться ей таким фальшивым и неправильным? «Мам!» — вздрогнула Лена, внезапно увидев рядом своего сына. Мишка стоял в пижаме с машинками, крепко сжимая в руках потрёпанного плюшевого медведя.
«Ты чего не спишь в такое время, малыш?»
