— Нет, — ответила Тамара, забирая сдачу.
Зина смотрела ей вслед. Тамара не оборачивалась.
В автобусе обратно она держала пакет на коленях и считала столбы за окном. Потом перестала считать и подумала о Денисе. Последний раз он звонил в январе: она помнила, потому что тогда еще была метель, и телефон она нашла не сразу под стопкой книг. Сейчас май. Четыре месяца. Тамара переложила пакет на другое колено.
Дверь она не заперла, это она вспомнила только в автобусе и решила, что ничего страшного. Поэтому не удивилась, войдя в кухню: Порфирий сидел на ее стуле у коробки. На коленях у него лежал второй волчонок и смотрел в сторону с видом существа, которое ни в чем не нуждается, но не возражает. Тамара остановилась в дверях.
— Живой! — сказал Порфирий, не поднимая глаз. — Орал все время. Потом успокоился.
Тамара сняла пальто, повесила на крючок, подошла и взяла волчонка с его колен. Тот немедленно ткнулся носом ей в ладонь.
— Спасибо! — сказала она коротко.
Порфирий, кряхтя, встал, потоптался у стола. Уже в дверях обернулся.
— Назови их хоть как-нибудь, — сказал он. — А то «первый», «второй» — как в ведомости.
Тамара не ответила. Порфирий ушел, за ним хлопнула дверь, зашаркали шаги по двору. Тамара стояла у коробки и смотрела на обоих. Первый уже возился, требовательно поглядывая. Второй сидел у нее на руках и щурился. Она смотрела долго. Потом открыла тетрадь на новой странице и взяла ручку.
Тетрадь лежала на краю стола, и Тамара открыла ее утром просто чтобы внести ночные кормежки, и увидела. На верхней строчке новой страницы, между вечерней записью и утренней, стояло два слова: «Серый» и «Тихий». Написано ее рукой, ее ручкой, тем же аккуратным почерком, каким она вела таблицы тридцать лет в колхозной бухгалтерии.
Когда — она не помнила. Должно быть, ночью, в четыре утра, пока держала спринцовку и не вполне соображала. Тамара смотрела на эти два слова. Потом взяла ручку и вписала в столбец время ночного кормления. Зачеркивать не стала.
Серый в это время как раз карабкался по свитеру к краю ящика, упрямо, с сопением, цепляясь маленькими когтями за петли вязки. Тамара наблюдала краем глаза. Дотянулся до края, перегнулся, чуть не съехал, успел удержаться.
Деревянный ящик из-под инструментов был глубже коробки. Она принесла его из сарая еще два дня назад и выстелила изнутри старой фуфайкой. Переложила обоих. Серый немедленно начал карабкаться по фуфайке к новому краю с той же методичной настойчивостью. «Упрямый», — подумала Тамара. Это звучало у нее в голове не как жалоба.
На девятый день, в семь утра, Тамара поднесла пипетку к морде Тихого, и тот не потянулся к ней сразу, как обычно. Просто смотрел. Глаза у него открылись: мутные, голубоватые, чуть расфокусированные, как бывает у всех волчат в первые дни. Он смотрел прямо на нее, и Тамара замерла с пипеткой на полпути.
Они смотрели друг на друга секунды три или четыре. Потом Серый сунул морду между ними и боднул Тихого в бок, деловито, без злого умысла, просто давая понять, что пипетка нужна и ему тоже. Тихий отвернулся.
Тамара докормила обоих, вымыла пипетку, открыла тетрадь. Написала: «Тихий открыл глаза. Серый — завтра-послезавтра». Потом ручка помедлила над строчкой. Тамара убрала ее, не написав ничего больше. Но точка в конце записи получилась крупнее обычной, будто нажала чуть сильнее, чем нужно.
Порфирий пришел сам, без предупреждения, постучал в дверь в половине одиннадцатого. В руках держал небольшую миску, прикрытую блюдцем.
— Творог, — сообщил он, протягивая миску. — От Нюриной козы, с дальнего хутора. Договорился вчера.
Тамара взяла миску. Посмотрела на нее.
— Зачем?
