Тамара вышла с двумя ведрами к ручью: нужна была вода для только что посаженных грядок. Шла знакомой тропой почти на ощупь: здесь сосна, здесь рытвина, здесь березка с раздвоенным стволом. Думала о петле на воротах. Сегодня точно займется, уже смешно: третью неделю человек не может найти полчаса на одну железку.
Черемуха над ручьем выплыла из тумана темным пятном, белые цветы в сырости почти светились. Тамара поставила ведра, потянулась за ковшом и увидела.
Что-то темное висело на нижней ветке. Тяжелое, неровное, мешок, завязанный веревкой. Чуть покачивался, хотя ветра не было никакого.
Тамара замерла. В ладони была дужка ведра, и она сжала ее, это она заметила потом. Потом она услышала звук. Тихий, прерывистый, почти не звук — почти просто воздух, с небольшой примесью чего-то живого. Но она услышала.
Ведра остались стоять у тропы. Она шагнула к черемухе, медленно сначала, потом быстрее, и подняла руку к мешку. Веревка была затянута так, будто тот, кто вязал, хотел быть уверен: сам не развяжет.
Тамара потянула мешок вниз обеими руками, и он подавался тяжелее, чем выглядел. Изнутри толкнулось что-то, один раз, слабо, и она остановилась на долю секунды. Потом задвигала пальцами быстрее. Узел не шел, пальцы задеревенели от утренней сырости, ноготь сломался об веревку. Тогда она наклонилась и взяла веревку зубами.
Мешок раскрылся. Джутовая ткань, влажная и темная от росы. Внутри — двое. Серые, размером с ее кулак каждый, с закрытыми глазами и прижатыми к голове ушами.
Тамара смотрела на них секунду, ровно одну. Потом прижала мешок к груди, развернулась и пошла домой. Быстро, насколько позволяли ноги и раскисшая тропа. Ведра остались стоять у ручья. Потом она скажет Порфирию: бежала. Для нее это и было бегом.
Газету она бросила на кухонный стол одним движением, развернула мешок поверх нее, осторожно, двумя руками, как разворачивают что-то хрупкое. Оба живые. Это было первое, что она проверила, еще пальцами тычась в бока, в шеи. Дышат. Неровно, с паузами, особенно второй, меньший, но дышат.
Холодные. Это была главная проблема. Тамара уже тянулась к крану, уже набирала в миску воду, не горячую, теплую. Проверяла локтем, как когда-то давно, когда Алексей был маленьким и еще нуждался в таких проверках.
Намочила тряпку, отжала. Вытерла первого. Он дернулся, ткнулся носом в ее руку. Живой и нахальный. Хорошо.
Второй лежал тихо. Грудь поднималась и опускалась с паузами, которые были чуть длиннее, чем надо. Тамара положила первого обратно на газету, взяла второго в ладони и начала тереть ровными движениями, без спешки, как растирают тесто. Монотонно. Долго.
Теплее, думала она. Сначала теплее. Остальное потом.
Первого она сунула за пазуху, прямо к телу. Он немедленно начал копошиться и тыкаться в ребра чем-то острым, что по всей видимости было носом. Тамара не обращала внимания. Продолжала тереть второго.
Коробку она нашла на антресолях, от зимних сапог, купленных три года назад. Большая, крепкая, еще пахла картоном. Поставила на пол у батареи. Батарея была уже отключена, конец апреля, отопительный сезон закончили. Тамара подержала ладонь на ребре, поморщилась: холодная.
Пошла в угол, где с прошлой зимы стоял электрический обогреватель, оранжевый, с решеткой, купленный еще при Николае. Нажала кнопку. Сначала ничего, потом загудел, пыхнул горелой пылью, начал греть. Хорошо.
Она открыла нижний ящик комода. Свитер лежал на самом дне — серый, крупной вязки, николаев. Она убирала его туда восемь лет назад, в первые дни после похорон, и с тех пор не трогала, просто перекладывала поверх него все остальное, когда нужно было что-то найти, и снова клала обратно.
Тамара взяла его, не думая ни о чем конкретном, просто взяла первое, что оказалось мягким и теплым на ощупь, и уложила на дно коробки. Получилось мягко. Получилось тепло на вид.
Она опустила обоих волчат на свитер, пристроила рядом грелку — пластиковая бутылка, горячая вода, обернута кухонным полотенцем, чтобы не обожгло. Пощупала: в самый раз…
