Тамара смотрела на этот вопрос. В ящике Серый пошевелился, устраиваясь удобнее рядом с Тихим. За открытой форточкой — июньская ночь, короткая, теплая, почти без темноты. Написала: «Давай».
Они говорили больше часа. Денис рассказывал про диплом, научный руководитель требовал переделать третью главу уже в третий раз, причем каждый раз по-новому. Тамара слушала и спрашивала, не из вежливости, а потому что не понимала некоторых вещей и хотела понять. Почему нельзя сослаться на тот источник? Что значит «методология не выдержана»?
— Бабуль, — сказал Денис, и в голосе была легкая удивленность. — Ты по-другому спрашиваешь. Раньше говорила «главное — здоровье» и меняла тему.
— Здоровье тоже главное, — сказала Тамара.
Денис засмеялся, она услышала. Короткий, настоящий смех. Не вежливый.
В ящике зашевелился Тихий. Тамара скосила взгляд: он поднял голову, повернулся и посмотрел прямо на нее. Голубоватые глаза в полутьме, живые, не сонные.
— Смотрит на меня, — сказала она в трубку.
— Кто? — переспросил Денис. — Тихий?
— Да.
Оба замолчали. Это молчание было не пустым и не неловким. Оно просто было, как бывает тишина в комнате, где только что произошло что-то хорошее, и никто не хочет это спугнуть.
Тамара задремала на стуле, не решив ложиться, просто перестала держаться. Разбудил ее шорох. Тихий стоял в ящике на всех четырех лапах и толкал носом Серого — настойчиво, по-деловому, как толкают того, кто занял твое место.
Тамара поднялась: шея затекла, поясница напомнила о себе немедленно. Взяла пипетку, набрала отвар. Тихий потянулся сам. Взял. Потребовал еще, ткнулся мордой в руку, когда она убрала пипетку. Тамара дала еще. Потом еще. Она открыла тетрадь на утренней строчке и написала: «Тихий ест».
Кризис прошел. Посмотрела на запись. Ручка помедлила над следующей строчкой. Написала: «Ночью разговаривали с Денисом. Долго». Это была не медицинская запись и не хозяйственная заметка. В журнале наблюдений за волчатами этому не было места. Тамара это понимала. Закрывать тетрадь не стала. Просто оставила ее открытой на столе: пусть лежит.
Синяя записная книжка лежала в ящике комода под страховым полисом и квитанциями за электричество — там, куда кладут вещи, которые нужны редко, но выбросить нельзя. Тамара нашла ее в среду, когда искала совсем другое. Достала, положила на стол. Обложка потрепана по углам, корешок держится на одной нитке: советская, еще из тех времен, когда записные книжки делали на совесть, и тем не менее они все равно рассыпались от долгого употребления.
Страницы пожелтели по краям, некоторые буквы выцвели настолько, что имена приходилось угадывать. Она открыла на букве «С» и нашла сразу. Номер Светланы был записан чужой рукой, алексеевым почерком: торопливым, буквы чуть съезжают вниз, как будто торопился и не заметил. Записал перед свадьбой, больше двадцати лет назад. С тех пор страница не мялась, лежала нетронутой, как все вещи, к которым стараются не прикасаться.
Тамара смотрела на номер. Светлана не приехала после похорон Николая. Не позвонила, не написала, ничего. Тамара держала эту обиду аккуратно, как держат хрупкую вещь, которую не собираются чинить, но и разбивать не торопятся. Или решила держать — это немного разные вещи, и она сейчас, глядя на номер, это различала отчетливее, чем раньше. Набрала. Поднесла трубку к уху. Гудки шли долго: четыре, пять.
— Тамара Васильевна? — Голос у Светланы был удивленный и сразу осторожный, как бывает, когда видишь имя, которого не ожидал.
— Да, я, — сказала Тамара. — Хотела поблагодарить за молоко. И за смесь. Это Алеша нашел, я только…
Светлана запнулась.
— Ты тоже искала?
