— спросил он таким тоном, каким задают вопрос, когда ответ уже известен и он не устраивает.
— Понимаю, — сказала Тамара.
Алексей, судя по всему, ждал продолжения. Тамара не добавила ничего. Он начал объяснять, обстоятельно, с перечислением: дикие животные непредсказуемы, волки переносят болезни, через полгода они вырастут, и что тогда? Тамара слушала и думала, что голос у него тот же, что и когда он говорил: «Продай дом, переезжай, одна ты там не справишься». Аргументы всякий раз новые. Интонация одна и та же.
— Алеша, я справляюсь, — сказала она, когда он остановился.
— Ты не спишь нормально, — сказал Алексей. — Денис говорит, ты сама позвонила ему.
— И что? — спросила Тамара. Это вышло резче, чем она намеревалась, коротко, как хлопок.
Алексей замолчал. Тамара слышала его дыхание в трубке и понимала, что «и что» прозвучало как обвинение, хотя никакого обвинения она не вкладывала. Или вкладывала — этого она сейчас не могла разобрать.
— Мама, — сказал Алексей после молчания, — я не против волков. Я против того, что ты там одна, и я не знаю, как ты.
— Ты не звонил в среду, — сказала Тамара.
Молчание было плотное, отдельное.
— Был аврал на работе, — сказал наконец Алексей.
— Я не упрекаю, — сказала Тамара. — Просто говорю.
Но она упрекала, это знали оба. И она это тоже знала, пока говорила, слышала себя со стороны и не остановилась. Разговор завис, как зависает дверь в рассохшемся косяке: и закрыть не закроешь, и так стоять неудобно. Оба дышали в трубку и ждали, кто первый. Алексей первым.
— Как их зовут? — спросил он. Тамара не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом поняла.
— Серый и Тихий, — сказала она.
— Который Тихий? — спросил он. Тоже неожиданно, как будто это было важно.
— Меньший, — ответила Тамара. — Осторожный. Сначала совсем не брал молоко, только с пальца.
— Я в детстве тоже не ел, — сказал Алексей.
Тамара не ответила сразу. В ящике завозился Серый, и она машинально проследила взглядом: он там не выбрался?
— Помню, — сказала она наконец.
Этот маленький обмен лег между ними и не исчез, как обычно исчезают слова в телефонных разговорах. Просто лежал.
— Свет, — сказал вдруг Алексей, не закрывая трубку, — она нормально. Да нет, не надо ехать.
Тамара слышала в фоне голос Светланы, слов не разобрать, но интонация вопросительная, беспокойная.
Алексей вернулся:
— Светлана спрашивает, не нужна ли помощь.
— Не нужна, — сказала Тамара. Это вышло само, без обдумывания, привычный ответ на привычный вопрос, отполированный годами до блеска. Тишина после этих слов повисла чуть длиннее обычного.
— Разве что молоко, — сказала она. — Порфирьева корова опять захворала, молока снова нет, а им еще нужно.
— Найдем, — сказал Алексей. Не «посмотрим» и не «попробуем». Просто «найдем», как ставят подпись под документом.
Тамара убрала трубку от уха и снова поднесла, как будто хотела убедиться, что правильно расслышала.
После звонка она стояла у окна долго. За стеклом хутор стоял в майской зелени, березы уже в полном листу, черемуха отцвела, трава у забора выросла по колено. Думала об Алексее, не о том разговоре, который только что закончился, и не о том, кем он был как сын. Думала о том, кем она была.
«Неплохой матерью» — это слово было слишком простым и слишком удобным, оно ставит точку там, где ее нет. И «нехорошей» — это слово тоже не подходило, потому что хорошей она себя сейчас не чувствовала. Просто: какой?
