Работа была мелкая, требовала терпения, и он был рад этому. Со двора донесся скрип калитки, потом шаги по крыльцу, потом голос — женский, высокий, уже с надломом. Он отложил рамку и замер.
Малена провела гостью в переднюю комнату. Алексей встал, подошел к стене и прислонился к ней плечом. Он не намеренно подслушивал, просто не мог не слушать.
Женщина говорила долго, сбивчиво. Муж пьет уже третий год, денег нет, дети ходят в школу в прошлогодних куртках, она работает на двух работах и не понимает зачем, потому что все равно ничего не меняется. Голос несколько раз обрывался.
Малена не перебивала, ни разу, ни единым словом. Алексей слышал только ее дыхание, ровное и спокойное, как фон. Потом наступила тишина.
И Малена заговорила. Тихо, несколько фраз, Алексей не смог разобрать слов, только ритм. Это было что-то короткое.
Что-то без утешений и советов, насколько он мог судить по интонации. Потом снова раздались шаги, скрип двери, стук калитки. Алексей вернулся к рамке.
Взял ее в руки и понял, что не помнит, на чем остановился. Что она такого сказала? Всего несколько фраз, и женщина ушла.
Не с ответом, не с решением, но уходила она иначе, чем пришла. Это он почувствовал даже через стену. Он покрутил рамку в руках и положил обратно на стол.
Второй раз калитка скрипнула после обеда. Пришел старик, шаги были тяжелые, с характерным неравномерным ритмом, когда одна нога слушается хуже другой. Голос звучал низко, смущенно, как у человека, который не привык просить.
Нога болит уже год, врачи смотрели, ничего не нашли, а болит — и все, ходить уже трудно, и ночью не уснуть. Малена не сказала ничего сразу. Алексей представил, как она берет его руку: он уже видел этот жест однажды, когда она проверяла его собственные запястья после веревок.
Руки у нее были сухие и теплые, с неожиданно крепкими пальцами. Повисло долгое молчание. Потом она назвала несколько трав, он не запомнил названия, так как они были незнакомы.
И добавила одну фразу. Он расслышал ее отчетливо, потому что Малена произнесла ее чуть громче остального. — Ты знаешь, на кого злишься, — сказала она.
— Пока не отпустишь, нога не отпустит тебя. Алексей медленно сел на край кровати. Старик за стеной помолчал, потом сказал что-то неразборчивое, тихо, почти про себя.
Малена не ответила. «При чем тут прощение?» — думал Алексей. — «Нога — это нога.
Это сустав, это мышца, это нерв. Человек пришел с болью в ноге, а не с обидой на кого-то». Он слушал это и почти злился на какую-то необъяснимую нелогичность происходящего.
Но старик уходил так же, как ушла та женщина. Иначе, тише. Алексей встал, подошел к окну и остановился в стороне от стекла по привычке.
За окном был обычный летний день. Трава, забор, дальше огород. Где-то жужжала пчела, настойчиво и деловито.
Третий раз калитка скрипнула под вечер. Этот голос был другой — молодой, мужской, но в нем было что-то нехорошее. Не злость, не грубость.
Что-то хуже — пустота, которая бывает у людей, когда они уже приняли отчаянное решение и пришли сюда последним жестом, почти механически. Алексей выпрямился у стены. Парень говорил отрывисто…
