Открыл не резко, не с испугом, а медленно, как открывают, когда не уверены, что хотят видеть реальность. Потолок был тот же: темные бревна, белые щели между ними. Он смотрел в него долго, несколько минут, просто лежал и дышал.
За окном бодро пересвистывались птицы. Пахло травяным отваром и чем-то печеным: хлебом, кажется, или чем-то похожим. Малена сидела на стуле у стены, не дремала, не читала.
Она просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. Когда он пошевелился, она медленно повернулась. — Попить, — сказал он, почти без голоса.
Не попросил, просто произнес слово. Она налила из кружки на тумбочке, подала. Он выпил, лег обратно и смотрел в потолок еще немного.
Потом сказал: — Я хочу рассказать правду. Малена не ответила сразу. Поставила кружку, поправила край одеяла, который завернулся без надобности, просто руки нашли занятие.
— Говори, — сказала она наконец, негромко. Он начал не сразу, лежал, смотрел вверх. Было видно, как он собирает что-то внутри — не слова, а что-то более трудное.
Решимость, может быть, или просто усилие сказать вслух то, что долго держал при себе. — Меня зовут не Алексей, — произнес он. — Иван Шалимов, тридцать два года, из Чернигова.
Малена кивнула чуть заметно, как кивают, когда это не особенно удивляет. — Я из детдома, — продолжил он. — Родителей не знал.
— Сколько себя помню, был сам по себе. В детдоме было как в детдоме, потом улица, потом… Он остановился, повернул голову к потолку.
— Потом научился играть на деньги. Хорошо научился, слишком хорошо. Он говорил ровно, без интонации, как читают по бумаге, которую выучили наизусть и уже не чувствуют слов.
— Азартный игрок не из жадности, — объяснил он, — а из-за того, что другого просто не было. Никто не предлагал, никто не учил. То, что умел, тем и жил.
Чернигов, чужие компании, чужие деньги и постоянное чувство, что земля под ногами немного ненастоящая, всегда готова уйти. Малена слушала, не двигаясь. В кухне за стеной тихо гудел холодильник.
— Когда ты нашла меня в лесу, — сказал Иван, и голос у него чуть изменился, стал тише, плотнее, — я задолжал кредиторам. Очень серьезным людям. Они вывезли меня туда, сама понимаешь зачем.
Вывезли не пугать, а оставили, думали, что оставили навсегда. Он поднял правую руку, посмотрел на палец, где раньше было кольцо. Кожа там все еще была красноватой, с четким следом по кругу.
— Ты меня вытащила, — сказал он. — Я это понимал и был благодарен по-настоящему, не для виду. Здесь было хорошо, тихо, я даже думал, что, может быть…
Он не закончил и провел ладонью по лицу, медленно, сверху вниз. — Но потом я нашел шкатулку, — сказал он. — Когда чинил половицу, открыл, увидел золото, и все сработало само.
Не думал, не планировал, просто сработало. Малена смотрела на него совершенно спокойно. На ее лице не было ни осуждения, ни сочувствия в том привычном виде, когда человек наклоняет голову набок и делает скорбное выражение.
Было просто внимание — ровное, полное. — Сначала взял одно кольцо, — продолжил Иван. — Сказал себе на крайний случай, потом взял все и ушел…
