— спросила Инга Викторовна.
— Да, конечно, документы об отказе от ребенка у меня в кабинете. Как только неонатолог даст добро, девочку перевезут в интернат. С Наташей я поговорю сама, объясню, что такие дети часто рождаются с патологиями, несовместимыми с жизнью. Думаю, дня через четыре вы сможете забрать ее домой.
Наступило долгое молчание. Инга Викторовна облегченно вздохнула, словно с ее плеч свалился тяжкий груз. Эдуард так и не осознал, что стал отцом, но чувствовал он себя ужасно, словно Иуда после получения тридцати сребреников. Тишину прервала Татьяна Васильевна.
— А вы не хотите посмотреть на ребенка?
Прежде чем Эдик успел что-то сказать, Инга Викторовна вздрогнула, словно ее кто-то неожиданно толкнул, и уверенно произнесла:
— У нас нет никакого ребенка. Как это ни прискорбно, он не выжил. Пусть так все и останется.
Когда Наташа очнулась, в палате никого не было. Она вспомнила, как ее увозили в операционную, как сквозь сон она слышала крик младенца, но не могла понять, что произошло. Кроватки, которая еще днем стояла рядом, в палате не было. Она попыталась приподняться, но сильное головокружение заставило опустить голову на подушку. В дверях показалась медсестра, которая наблюдала за палатой по монитору. В руках она держала приготовленные шприцы.
— Где мой ребенок? — невнятно произнесла Наташа.
— Завтра, все завтра, а сейчас нужно спать, — сказала медсестра голосом, каким обычно уговаривают маленьких детей.
Она сделала укол, и Наташа опять впала в забытье. Утром, когда она проснулась, увидела возле себя Эдика. Весь его вид говорил, что произошло что-то ужасное. Он нежно взял ее руку и поднес к губам.
— Наташа, родная моя, наша девочка… В общем, у нас нет дочки, — со слезами на глазах сказал он.
В эту минуту Эдик не играл. Это были не слезы скорби по малышке, а слезы осознания всей подлости своего поступка. Он был противен себе настолько, что даже удивлялся, что может еще дышать. Наташа попыталась встать, но в эту минуту в палату вошла Татьяна Васильевна в сопровождении свекрови.
— Стоп, стоп, стоп, — сказала доктор, — подниматься еще рано. Только к вечеру можно будет сесть.
— Наташенька, — поспешила к кровати свекровь, — мы с тобой, мы вместе переживем наше горе.
Когда прошел первый шок, заговорила Татьяна Васильевна. Она объясняла, что после кесарева сечения выявились многочисленные пороки в развитии. Плод оказался нежизнеспособным.
— Но я ведь слышала крик ребенка, — сказала Наташа.
— Нет, это невозможно. Реанимационные мероприятия не дали никаких результатов. Наверное, у вас были слуховые галлюцинации из-за наркоза, — ответила Татьяна Васильевна.
— А когда я увижу свою дочь? — спросила Наташа.
— Наташенька, не нужно мучить себя, поверь, это страшное зрелище. Оно будет стоять у тебя перед глазами всю жизнь. Ты будешь бояться новой беременности. Я понимаю, что сейчас тебе очень больно, как и всем нам, но нельзя проваливаться в горе. Нужно смириться и думать о будущем.
Эдуард со страхом смотрел на этот театр абсурда. Он несколько раз пытался прервать его и сказать правду, но строгий взгляд матери останавливал его.
Три дня, пока Наташа находилась в центре, в ее палате попеременно дежурили свекровь или муж. Конечно, они старались помочь ей пережить трагедию, но основная причина была в другом: они опасались, что правда каким-то образом откроется.
Оказавшись дома, Наташа не находила себе места. Детская комната, которую она так любовно обустраивала, за время ее отсутствия вновь превратилась в кабинет. Ничего не напоминало о том, что совсем недавно в этой квартире готовились к появлению ребенка. Первый вечер она молча сидела на диване, смотрела в одну точку на стене и почти не реагировала на вопросы, которые ей задавали муж и свекровь.
Перед ней проносилось счастливое время беременности, когда она, несмотря на предупреждения врачей, строила планы и была уверена, что у них с Эдиком все получится, что они смогут максимально реабилитировать дочку и дать ей все самое лучшее. «А ведь мы ей даже имени не дали», — единственное, что она сказала тогда, но не заплакала, а вновь погрузилась в свои мысли.
На следующий день Эдуард ушел на работу, а с Наташей осталась сидеть Инга Викторовна. Она пыталась разговорить невестку, но та отвечала односложно, не вникая в суть вопроса. Казалось, что она мысленно находилась далеко-далеко, и именно там пребывал ее разум. Наташа машинально съела завтрак, который заботливо приготовила свекровь, и неожиданно спросила:
— А где вы похоронили мою дочь?
