Это пустота? Он поднял голову, посмотрел на дом. Пустой. Тихий. Мертвый. Какой смысл в этой жизни? Работать, есть, спать. Повторять до смерти. А они принесли шум, суету, жизнь. Детский смех. Женские руки, готовящие еду. Теплоту. И он отпустил это из страха.
Алексей встал резко, посмотрел на часы. Прошло три часа с их ухода. Три часа они идут пешком в жару. Ребенок только выздоровел. Куда они идут? К подруге, которая может не принять. Что дальше? Он побежал к дому, схватил ключи от машины, завел мотор, выехал на дорогу. Поехал в сторону райцентра.
Он увидел их через двадцать минут на обочине дороги. Ирина сидела на траве. Артем лежал, положив голову ей на колени. Максим стоял, глядя на дорогу. Алексей притормозил, вышел из машины. Ирина подняла голову, увидела его. Лицо напряглось.
— Что случилось? — спросил Алексей, подходя.
— Артем устал, — ответила Ирина сухо. — Отдохнем и пойдем дальше.
Алексей посмотрел на мальчика. Тот хромал, нога распухла — видимо, натер новую мозоль.
— Садитесь в машину, — сказал Алексей. — Отвезу вас.
— Не нужно, — отказалась Ирина. — Мы дойдем сами.
— Ребенок хромает, — возразил Алексей. — Вы несли его на руках, вижу по вашим рукам. До райцентра еще пятнадцать километров. Вы не дойдете.
— Дойдем, — упрямо повторила Ирина. — Не ваше дело.
Алексей сжал кулаки.
— Куда вы идете? — сорвался он. — У вас ребенок едва оправился от болезни. Вы тащите его по жаре. Зачем?
— Затем, что у нас нет выбора! — крикнула в ответ Ирина, вскакивая. — Думаете, мне легко? Думаете, я хочу так? Но я не могу жить в доме, где меня терпят. Где я вижу каждый день, как хозяин избегает нас, как морщится, слыша детские голоса. Не нужна нам такая помощь.
Голос ее сорвался. Она отвернулась, плечи тряслись. Максим обнял ее за талию. Артем всхлипнул тихо. Алексей стоял молча. Слова Ирины резали больно, правдиво. Она права. Он избегал их. Морщился. Терпел. Но почему? Потому что они плохие? Нет. Потому что боялся.
— Простите, — сказал он тихо.
Ирина обернулась, смотрела на него сквозь слезы.
— Вы правы, — продолжал Алексей. — Я избегал вас. Но не потому, что вы плохие. Не потому, что мне неприятны. А потому что… потому что боюсь.
— Чего? — спросила Ирина хрипло. — Чего вы боитесь?
Алексей молчал, искал слова. Нашел.
— Снова потерять, — ответил он. — Моя жена умерла пятнадцать лет назад. При родах. Вместе с дочкой. Я… я не смог пережить это нормально. Закрылся. Решил, что проще не чувствовать. Не привязываться. Быть одному.
Он замолчал, сглотнул.
— А потом вы появились, — продолжал он. — Женщина с детьми. В моем сарае. Я мог прогнать. Должен был. Но не смог. Потому что увидел в вас… нас. Меня и Марину. То, чего у нас не вышло. Семью.
Ирина молчала, слушала.
— Я боялся привязаться, — признался Алексей. — Боялся, что вы станете близки, важны. А потом уйдете, и снова будет пусто. Поэтому держал дистанцию, избегал. Но сегодня утром, когда вы ушли, я понял: пустота уже есть. Она была всегда. А вы… вы принесли жизнь. И я идиот, что отпустил это.
Он сделал шаг вперед, посмотрел Ирине в глаза.
— Вернитесь, — попросил он. — Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» далось ему тяжело. Он привык все контролировать, решать сам, не просить. Но сейчас просил искренне. Ирина смотрела на него, слезы текли по щекам.
— Вы не из жалости? — спросила она тихо. — Не из вины?
— Нет, — ответил Алексей твердо. — Из… из желания не быть больше одному. Из надежды, что может быть что-то большее, чем просто существование.
Молчание. Долгое. Потом Артем сказал:
— Мама, пожалуйста. Я хочу домой.
Ирина вздрогнула, посмотрела на сына.
— Туда? К дяде Леше? — уточнил мальчик. — Там хорошо.
Максим кивнул.
— Мне тоже там нравилось, — добавил он тихо.
Ирина снова посмотрела на Алексея.
— Если мы вернемся, — сказала она медленно, — я не хочу быть гостьей. Понимаете? Не хочу ходить на цыпочках, бояться лишний раз включить свет. Не хочу, чтобы дети молчали, боясь помешать.
— Понимаю, — кивнул Алексей. — И не нужно. Живите. Живите нормально. Как дома.
Ирина вытерла слезы, кивнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Вернемся.
Алексей выдохнул. Не знал, что задерживал дыхание.
— Садитесь в машину, — сказал он. — Я отвезу вас.
Они сели. Ирина с Артемом сзади, Максим спереди. Алексей завел мотор, развернулся, поехал обратно. Молчали всю дорогу. Но молчание было другим — не тяжелым. Почти спокойным. Алексей чувствовал на себе взгляд Максима. Мальчик смотрел на него сбоку, изучающе. Потом протянул руку, положил на руку Алексея, лежащую на рычаге коробки передач. Алексей вздрогнул, чуть не дернул руку, но удержался. Маленькая теплая ладонь. Доверчивая. Он не убрал руку. Ехал так: одной рукой на руле, вторая под детской ладошкой. Что-то внутри оттаивало. Медленно, больно, но необратимо.
Приехали. Вышли из машины, зашли в дом. Алексей остановился в коридоре, посмотрел на закрытую дверь своей комнаты.
— Подождите здесь, — сказал он. — Минуту.
Поднялся к себе, открыл шкаф, достал коробку с вещами Марины. Давно не открывал. Боялся. Сейчас открыл. Достал фотографию. Та самая, с улыбкой. Двадцать шесть лет ей. Посмотрел на нее долго. Потом прижал фото к груди.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что так долго. Прости, что боялся жить. Но я… я устал быть мертвым.
Слезы покатились по щекам. Первый раз за пятнадцать лет. Он не сдерживал их. Плакал тихо, долго. Потом вытер лицо, вдохнул глубоко. Положил фотографию обратно в коробку. Не выбросил. Не спрятал навсегда. Просто положил. Вышел из комнаты, спустился вниз.
Ирина и дети стояли в коридоре, ждали.
— Идемте, — сказал Алексей. — Покажу, где что в доме. Чтобы знали. Чтобы чувствовали себя как дома.
Ирина посмотрела на него, заметила красные глаза. Не спросила. Просто кивнула.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что, — ответил Алексей. — Это… это мне нужно не меньше, чем вам.
Они прошли на кухню. Алексей показывал, где продукты, посуда, все остальное. Дети слушали. Максим кивал серьезно. Артем зевал.
— Устал, — сказал Алексей. — Ложитесь отдыхать. Устали с дороги.
Ирина увела детей в комнату. Алексей остался на кухне, сел за стол, положил голову на руки. Что он сделал? Впустил их окончательно. Не на два дня. Не на неделю. Всерьез? Страшно?
Обсуждение закрыто.