«Это похоже на перемещение газов, на сокращение стенок матки в ответ на… на мертвую ткань внутри. Здоровый ребенок на таком сроке двигается иначе. У него есть тонус, он упругий, он отвечает на прикосновения».
«А там… там пустота, нет ответной реакции, нет жизни». Я смотрела на него, отказываясь верить. «Но эти толчки, эти волны… Мы так хотели в это верить…» — его голос сорвался.
«Мы все так отчаянно хотели чувствовать эту жизнь, что принимали любой спазм, любое движение в кишечнике Кати, любое сокращение мышц за толчки ребенка. Это самообман, Марина, ужасный самообман. Я не смог нащупать ни спинку, ни головку, там нет тонуса вообще».
«Понимаешь? Это то, что чувствует врач, но не может почувствовать любящий родственник. Там беда, и уже давно».
В тот момент, когда Женя произнес эти страшные логичные слова, мой мир рухнул. Красиво украшенная детская, счастливые лица родных, запах яблочного пирога — все это мгновенно превратилось в декорации к кошмару. Ноги подкосились, и я медленно осела на холодный бетонный пол лестничной клетки.
«Этого не может быть, не может», — шептала я, но слова застревали в горле. Женя уже доставал мобильный телефон. «Алло, скорая? Мне нужна машина.
Женщина, 38 недель беременности, подозрение на антенатальную гибель плода. Адрес…» И за дверью доносился приглушенный смех Кати.
Она рассказывала Артему какую-то смешную историю про своих учеников, и этот смех, такой счастливый и беззаботный, сейчас резал меня по-живому. Я не могла встать. Я просто сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.
Вдалеке, прорезая тишину осеннего вечера, завыла сирена. Звук сирены становился все громче, наглее. Он ввинчивался в мозг, разрывая уютную тишину нашего подъезда.
Он был похож на крик. Крик, который застрял у меня в горле. Каждая секунда растягивалась в вечность.
Я все еще сидела на холодном полу, а Женя стоял надо мной, как темный, безмолвный страж. Он уже закончил говорить по телефону, и теперь в его руке был зажат ключ от квартиры. Он не решался открыть дверь.
Как сказать им? Как посмотреть в глаза сестре? Дверь распахнулась сама.
На пороге стоял Артем. «Ребят, вы чего тут? Мама волнуется, Катя…» — он осекся, увидев мое состояние и мертвенную бледность Жени.
«Что случилось?» В этот момент вой сирены стал оглушительным. Сине-красные всполохи заметались по стенам подъезда, отражаясь в наших расширенных от ужаса глазах.
Скорая остановилась прямо у нашего подъезда. «Что происходит, Женя?» — в голосе Артема уже звенела паника.
Женя сделал шаг вперед, положил руку ему на плечо. «Артем, нужно везти Катю в больницу. Срочно!»
«В больницу? Зачем? Что с ней? Она же… Она же была в порядке…»
Из квартиры выглянула мама. Ее лицо было встревоженным. «Женечка, что там? Почему скорая?»
«Валентина Петровна, просто для осмотра. Для подстраховки…» — голос Жени звучал на удивление ровно, врачебная выдержка взяла свое.
«Мне кое-что не понравилось. Лучше перепроверить в стационаре». Дверь распахнулась шире, и мы увидели Катю.
Она стояла в коридоре, непонимающе глядя на нас. «Какая больница? Я никуда не поеду».
«У меня все хорошо. Малыш толкается, я же чувствую…» В этот момент на лестничной клетке появились двое санитаров с носилками.
«Здравствуйте. Вызывали?» «Да, я…» — Женя шагнул им навстречу, показывая свое удостоверение.
«Я врач. Женщина 38 недель. Подозрение на острую гипоксию, на аномалию сердечного ритма, нужно немедленно госпитализировать».
Он намеренно использовал обтекаемые термины, которые могли бы объяснить срочность, не произнося самого страшного. «Что? Какая аномалия?» — Катя вцепилась в дверной косяк.
«Я никуда не поеду. Я прекрасно себя чувствую». Я наконец-то нашла в себе силы встать.
Ноги были ватными. Я подошла к сестре. «Катюш, милая, это просто для проверки».
«Ну, пожалуйста. Врачи приехали. Давай просто съездим, убедимся, что все хорошо, и вернемся домой».
«Это просто мера предосторожности», — тихо сказал Артем, обнимая жену. Он тоже ничего не понимал, но доверял Жене. «Давай сделаем, как Женя говорит».
Катя смотрела то на меня, то на Артема, то на маму. В ее глазах плескались страх и обида. «Но почему? Что не так?
