Лидия Ивановна выпрямилась, вытирая руки о засаленный фартук. Ее глаза заблестели тем особым светом, который бывает только у людей, долго хранивших важную тайну. Она прошелестела, оглядываясь на окна моего дома, что видела подозрительную активность.
Черная иномарка стояла у переулка каждый вторник и четверг. Мужчина в дорогом пальто всё перстнем своим по рулю постукивал. А по вечерам, когда смеркалось, соседка дважды замечала, как он через забор передавал Светлане маленькие аптечные флаконы.
Она их прятала в карман и сразу в сад бежала. Лидия Ивановна тогда подумала, что это лекарство от какой-то постыдной болезни. Но она удивлялась, почему флаконы передают так тайно, будто они ворованные.
Я поблагодарил соседку, оставив ей яблоки, и почувствовал, как внутри меня окончательно оформилось решение. Мой телефон, спрятанный в кармане пиджака, зафиксировал каждое слово Лидии Ивановны. Теперь мне нужно было найти то место, где Светлана прятала свои сокровища.
Сад был ее вотчиной, куда мне вход был заказан под предлогом того, что я могу ненароком затоптать ее редкие цветы. Особенно она оберегала дальний угол, заросший теми самыми колокольчатыми растениями. Они выглядели великолепно, но я-то теперь знал, какая опасность таится в их соке.
Дождавшись сумерек, когда Светлана уехала с Антоном якобы на встречу с юристом, а Марина заперлась в своей комнате с наушниками, я вышел на поиски. Земля под ногами была влажной и податливой. Я пробрался к сараю, за которым и располагалась та самая запретная клумба.
Возле фундамента лежал тяжелый декоративный камень, обросший мхом. Поддев его садовым ломом, я обнаружил небольшое углубление, в котором был спрятан герметичный пластиковый контейнер. Внутри лежали два стеклянных флакона с прозрачной жидкостью и небольшая тетрадь в дерматиновой обложке.
Когда я открыл ее и посветил фонариком, сердце мое едва не остановилось. Это был не просто дневник, а самый настоящий лабораторный журнал. Аккуратным почерком Светланы были проставлены даты и цифры.
Было зафиксировано, что четырнадцатого марта введена определенная доза, после чего пульс сократился на двенадцать ударов в минуту. Ниже значилось, что пациент жалуется на туман, но курс необходимо продолжить. Она документировала свои преступные действия с хладнокровием патологоанатома.
Но самым страшным оказался второй флакон. К нему была приклеена полоска пластыря, на которой ее рукой было выведено мое имя и инициалы. Там же стояла дата, назначенная на следующий день после предполагаемого суда по моей недееспособности.
Я должен был уйти вслед за сыном, как только моя подпись на документах стала бы ненужной. В этот момент я почувствовал, как холод металла, исходящий от флаконов, проникает сквозь пластик перчаток прямо в мою кровь. Неужели жажда наживы может полностью выжечь в человеке все человеческое?
Было непостижимо, как можно смотреть в глаза человеку, подавать ему чай и одновременно записывать в тетрадь, как замедляется его сердце. Я аккуратно завернул флакон и тетрадь в полиэтилен. Мастерская со старыми часами была единственным местом, которое эти хищники считали безопасным и скучным.
Именно там, в пустом деревянном корпусе настенных часов девятнадцатого века, я спрятал свою главную улику. Теперь у меня было все необходимое. Мотив, способ совершения преступления и документальное подтверждение умысла были у меня в руках.
Тем вечером, когда Светлана вернулась и с привычной заботой предложила мне стакан теплого молока с медом, я посмотрел на ее руки. Это были те самые руки, что писали дозировки яда в тетрадь. В гостиной громко тикали маятниковые часы, и этот звук больше не казался мне мирным.
Теперь это был обратный отсчет для них до момента, когда за ними придут. Для меня же это было время до момента, когда я смогу наконец честно посмотреть на фотографию сына. Я понимал, что события вот-вот ускорятся.
Светлана стала чаще заходить в кабинет Евгения, озираясь по сторонам. Она явно искала то, что Женя успел спрятать от нее, ту самую флешку и записи, которые теперь были у меня. Мы оба вели свою партию, и цена ошибки в этой игре была равна жизни.
Завтра мне предстояло самое сложное — встреча со следователем Архиповым. Это был человек, который когда-то начинал под моим началом, а теперь должен был решить судьбу моей семьи. Утро среды началось с режущего слух звука: резкий треск рвущегося упаковочного скотча доносился со второго этажа прямо из кабинета моего сына.
Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, я остановился в дверном проеме. Светлана складывала в объемные картонные коробки все, что попадалось ей под руку. Папки с документами, рабочие блокноты Жени, распечатки, старые квитанции — все летело в бездонную тару.
Невестка уничтожала архив, где мой мальчик мог оставить дополнительные улики. Светлана отряхнула невидимую пыль с ладоней, повернулась ко мне с виноватой улыбкой и тихо произнесла, что решила все убрать, чтобы легче пережить утрату. Она добавила, что эти бумаги все равно уже никому не понадобятся.
Внутри меня тугим узлом свернулась ярость от этих слов. Эта женщина хладнокровно стирала саму память о человеке, спеша замести последние следы. Я сделал шаг в комнату, положил ладонь на край картонной коробки и твердо ответил, чтобы она это оставила…
