Десятилетиями эта картина с судьей, клеткой с подсудимыми и затаившим дыхание залом была моим обычным рабочим буднем. Теперь же все это стало глубоко личным, выжженным на сердце клеймом. Огромная разница между казенной бумагой и живой человеческой болью стала мне по-настоящему понятна только сейчас.
Когда заседание закрыли, участники процесса начали медленно расходиться. Следователь Архипов крепко пожал мою ладонь и произнес, что Евгений оставил потрясающие и просто безупречные доказательства. В груди тоскливо защемило от этих искренних слов, потому что мой мальчик действительно оказался профессионалом высочайшего класса.
Он заплатил за этот статус собственной жизнью. Я посмотрел на офицера и тихо ответил, что он был очень хорошим следователем, просто сам об этом никогда не знал. Возвращение домой в тот вечер стало рубежом.
Переступив порог, я впервые за многие месяцы ощутил, что дом по-настоящему пуст. Здесь больше не было ни фальшивых улыбок, ни ядовитой заботы, ни крадущихся шагов по ночам. Стояла лишь густая оглушительная тишина, и я начал методично убирать все чужое.
Тяжелая бархатистая текстура старых штор, которые невестка повесила в гостиной ради пресловутого уюта, царапала ладони, когда я с силой срывал их с карнизов. Разве мог я позволить этим вещам и дальше отравлять пространство, где каждый гвоздь был забит моими собственными руками? Я вынес на улицу все содержимое гостевой спальни, собрал в большие мешки оставленную одежду, выбросил посуду, к которой прикасались эти люди.
Затем я распахнул настежь все окна, впуская внутрь ледяной, но такой нужный сейчас сквозняк. Очистив жилые комнаты, я спустился в свою мастерскую. Там, среди привычного запаха латунной стружки и часового масла, меня ждало то, что Женя спрятал раньше всех своих цифровых доказательств.
За резной деревянной спинкой старых настенных часов, в самом темном углу корпуса, лежала небольшая пачка почтовых конвертов, туго перевязанная грубой пеньковой веревкой. Письма были написаны от руки и адресованы мне. Сын писал их в течение всего последнего года.
Некоторые послания датировались тем временем, когда он еще был здоров. Остальные создавались уже в те страшные месяцы, когда он понял, что медленно умирает. Мои загрубевшие пальцы осторожно гладили жесткую бечевку, стягивающую стопку писем…
