Валентина открыла глаза, посмотрела на церковную ограду: старушка все так же сидела на своей картонке, неподвижная, с опущенной головой. Валентина сделала несколько шагов к ней, хотела спросить еще раз, но что-то остановило. Страх? Суеверие? Или просто здравый смысл: не стоит приставать к нищенке с расспросами, люди подумают, что она сама не в себе.
Она развернулась и пошла домой быстрым шагом. Дорога заняла минут пятнадцать, их дом — обычная девятиэтажка — стоял в трех кварталах от церкви. Поднимаясь в лифте на седьмой этаж, Валентина все прокручивала в голове слова старушки: «Когда муж про ключи спросит, не давай». Когда спросит? Не «если», а «когда». Значит, обязательно спросит. Сегодня? Завтра?
Квартира встретила тишиной и прохладой: Валентина перед уходом открыла окна, и за утро комнаты успели проветриться. Геннадий уже ушел на работу, хотя какая там работа в его возрасте. Он подрабатывал консультантом в частной охранной фирме, пару раз в неделю приезжал в офис, проверял какие-то документы, общался с молодыми сотрудниками. Больше для самоуважения, чем ради денег, как сам признавался.
Валентина прошла на кухню, разобрала пакет, убрала продукты в холодильник. Руки все еще слегка дрожали. Она налила себе воды, выпила залпом, прислонилась к столу. Глупости какие-то. Бред сумасшедшей старухи. Совпадение. Может, она действительно ясновидящая, таким женщинам иногда открывается будущее. Или просто больная, говорит всем прохожим какую-то чушь, а Валентине показалось, что это про нее. Но почему тогда так точно? Про мужа, про ключи, про сейф?
Она прошла в спальню, остановилась перед картиной — неброский пейзаж с березовой рощей, купленной еще в 90-е годы на Блошином рынке. За картиной, в стене, находился сейф. Небольшой, размером с обувную коробку, но надежный, с кодовым замком и ключами. Валентина отодвинула картину: серая дверца сейфа была плотно закрыта, все как обычно. Она достала связку ключей из сумочки, нашла нужный — маленький, плоский, с желтым колечком для опознавания. Повертела в пальцах.
Второй ключ в шкатулке. Что, если старушка права? Что, если Геннадий действительно попросит ключи? Валентина подошла к комоду, открыла верхний ящик, достала резную деревянную шкатулку — подарок от мамы на тридцатилетие. В шкатулке хранились всякие мелочи: старые серьги, цепочка с крестиком, несколько пуговиц, записка от мужа времен их молодости. И запасной ключ от сейфа на отдельном колечке.
Она взяла ключ, долго смотрела на него. Потом сжала в кулаке, закрыла шкатулку и спрятала обратно в ящик. Нет, это глупо — прятать ключ от собственного мужа из-за слов какой-то нищенки. Они прожили вместе тридцать лет, вырастили дочь, переживали и хорошее, и плохое. Геннадий никогда не был меркантильным, никогда не лез в ее дела, деньгами она всегда распоряжалась сама.
И все-таки. Валентина вернулась на кухню, села за стол, подперла голову руками. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний. Последние месяцы Геннадий стал каким-то рассеянным, задумчивым. Она списывала на возраст (ему в июле будет 63), пенсионеры часто становятся замкнутыми, уходят в себя. Несколько раз он приходил домой поздно вечером, говорил, что задержался на работе, хотя она знала, что офис закрывается в шесть. Когда она спрашивала, он отмахивался, говорил, что заехал к старому другу, посидели, выпили.
Может, она просто стала подозрительной с возрастом? Видит проблемы там, где их нет. Геннадий никогда не давал повода для ревности или недоверия. Обычный мужчина, немного грубоватый иногда, немногословный, но честный и порядочный. Тридцать лет прожили душа в душу. Но почему тогда это беспокойство не отпускает? Почему слова слепой старушки засели в голове занозой?
Валентина провела остаток дня в хлопотах, стараясь не думать об утреннем эпизоде. Приготовила борщ, пожарила котлет, погладила рубашки, вытерла пыль, полила цветы на балконе. Обычные дела, которые обычно успокаивали, приносили размеренную радость домашнего уюта. Но сегодня руки делали все на автомате, а мысли возвращались к церкви, к слепой нищенке, к ее хриплому голосу и мертвой хватке холодных пальцев.
Около трех часов позвонила Ирина.
— Мам, как дела? Что делаешь?
— Да вот по дому хлопочу, — Валентина взяла трубку, зажав ее плечом, продолжая гладить рубашку. — Ты как, солнышко?
— Нормально. Слушай, мы в субботу не сможем приехать, у Максима тренировку перенесли на выходные. В следующие выходные точно будем.
— Ладно, не страшно. Ты, главное, сама-то не перерабатывай, слышала, что у вас аврал на работе.
— Да нормально все, мам. Ты чего, голос какой-то странный?
Валентина замерла с утюгом в руках. Дочь всегда чувствовала ее настроение, даже по телефону.
— Все нормально, просто устала немного.
— Точно? Папа как, не болеет?
— Папа в порядке, на работе. Не волнуйся.
Они еще немного поговорили о внуке, о погоде, о всякой ерунде, и когда Валентина положила трубку, на душе стало чуть легче. Голос дочери всегда действовал успокаивающе, напоминал, что есть в этом мире что-то настоящее, надежное, незыблемое.
Валентина допила остывший чай, посмотрела на часы: половина пятого. Геннадий обычно приходил около семи, если задерживался, то звонил предупредить. Она прошла в спальню, снова остановилась у картины. Дурацкая мысль все не отпускала: а что, если действительно Геннадий спросит про ключи?
Она отодвинула картину, набрала код (дата их свадьбы, Геннадий знал код, ничего секретного). Вставила ключ, повернула, открыла дверцу. В сейфе лежали аккуратные пачки купюр, перетянутые банковскими лентами, несколько конвертов с документами, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Ирины, дипломы, военный билет Геннадия. И ее заветные три с половиной миллиона.
Валентина провела пальцами по пачкам денег. Эти деньги — все, что осталось от родительского дома, от детства, от маминой любви и заботы. Она планировала, что они будут лежать здесь, в безопасности, до тех пор, пока действительно не понадобятся. На лечение, на внука, на помощь дочери, если что. Она закрыла сейф, повернула ключ, вернула картину на место. Потом взяла свою связку ключей, отцепила маленький желтый ключик, подержала на ладони.
Спрятать? Не спрятать? Господи, какая глупость — прятать ключ от собственного мужа. Но слова старушки звучали в ушах, как заклинание: «Не давай ключи! Скажи, что потеряла». Валентина сунула ключ в карман халата, потом передумала, достала, положила в сумочку, в потайной кармашек на молнии. Запасной ключ из шкатулки тоже переложила туда же. Пусть полежат вместе, до вечера. А там видно будет. Если Геннадий ничего не спросит, она вернет все на место и забудет эту глупость, как страшный сон.
Но что-то внутри, какое-то шестое чувство, подсказывало, что слепая старуха говорила правду.
Геннадий вернулся домой ровно в семь, как обычно. Валентина услышала, как повернулся ключ в замке, как хлопнула входная дверь, как он тяжело вздохнул, снимая ботинки в прихожей. Она стояла у плиты, помешивая борщ, и почувствовала, как напряглись плечи, как участился пульс.
— Я дома, — донесся его голос из коридора.
— Ужин почти готов, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Иди мой руки, садись.
Геннадий прошел в ванную, Валентина слышала шум воды, потом он появился на кухне — высокий, грузный мужчина с редеющими седыми волосами и усталым лицом. Военная выправка еще чувствовалась в посадке плеч, в прямой спине, но возраст брал свое: под глазами мешки, щеки обвисли, на висках проступили синеватые вены. Он сел за стол, и Валентина сразу заметила, что с ним что-то не так. Обычно муж приходил с работы спокойный, даже благодушный, рассказывал какие-то байки из офиса, интересовался, как она провела день. Но сегодня он молчал, смотрел в одну точку, барабанил пальцами по столу.
— Как день прошел?
Обсуждение закрыто.