Потом кто-то ахнул. Кто-то испуганно отступил еще дальше. Ирина прижала ладонь к груди, будто воздух вдруг стал слишком тяжелым.
Сверток начали развязывать осторожно, но руки у мужчины дрожали. Узел не поддавался сразу. Рой замер и больше не лаял. Он только смотрел — пристально, не мигая, словно понимал: теперь его услышали.
Ткань медленно расходилась.
Сначала показался край старой куртки Кирилла. Потом еще один слой мягкой ткани. Сверток действительно был завернут неровно: один край оказался приоткрыт, а внутри сохранилось небольшое пространство.
Наверное, только поэтому тот, кто оказался внутри, еще мог дышать.
В самой глубине, где ткань дольше удерживала тепло, шевельнулся маленький темный комочек.
В зале кто-то вскрикнул.
Ирина закрыла рот рукой.
Савелий осторожно раздвинул складки.
Там лежал щенок немецкой овчарки.
Совсем крошечный. Слабый. С примятой слипшейся шерстью, с дрожащими лапками, с почти незаметным дыханием. Он был едва жив, но все-таки жив. Его тонкий писк снова поднялся в тишине — и теперь его услышали все.
— Живой… — прошептал кто-то. — Он правда живой…
Рой тихо заскулил.
Теперь в этом звуке не было тревоги. Не было требования и отчаяния. Только облегчение — глубокое, выстраданное, словно пес наконец добился того, ради чего не отступал ни на шаг.
Савелий бережно поднял щенка из ткани. Малыш слабо дернулся и, повинуясь инстинкту, прижался к его ладоням, пытаясь найти тепло.
Все смотрели то на маленькую овчарку, то на Роя…
