Когда понимаешь, что всё это время видел только верхний слой беды, нельзя шуметь. Надо слушать.
Они поехали в дом Лены и Вадима, пока тот был на работе. Вещи в доме хранили присутствие Лены не запахами и не фотографиями, а порядком: ровно поставленными чашками, аккуратно сложенными тетрадями, полотенцем на своём крючке, детскими резинками в маленькой коробочке у зеркала.
На верхней полке действительно стояла коробка с ёлочными украшениями. Летом к ней никто бы не полез.
Среди стеклянных шаров, старых гирлянд и мишуры Павел нашёл крупную игрушку, состоявшую из двух половинок. Её много лет назад привезла его мать из далёкой поездки. Павел помнил этот шар: тяжёлый, нарядный, с потёртым рисунком.
Внутри лежала флешка.
Милана подключила её к ноутбуку.
Папки. Даты. Записи разговоров. Фотографии документов. Текстовые заметки. Скриншоты. Хронология последних двух лет жизни Лены, собранная с той же аккуратностью, с какой она вела рабочие отчёты.
— Вот значит как, — тихо сказал Павел, держа в руках половинку игрушки. — Спрятала сюда.
— Она знала, что он никогда не полезет в старую мишуру, — сказала Арина. — Ему же не по статусу.
Первые записи были обычными: работа, девочки, бытовые дела, усталость. Потом тон менялся. Лена фиксировала поздние возвращения Вадима, странные звонки, отменённые планы, попытки вмешиваться в её работу, разговоры, после которых она чувствовала себя виноватой даже за то, что устала.
Больнее всего Павлу было видеть, как дочь старалась быть справедливой. Даже в личных записях, которые никто не должен был читать, она то обвиняла Вадима, то тут же пыталась его оправдать.
— У нас тоже есть архивы, — сказала Соня и перевернула телефон экраном вверх. — Милана сохраняла переписки с его ноутбука. Арина отмечала даты, когда он не ночевал дома или приходил поздно. А я нашла облачные копии. Он думал, что всё удалил, но семейный аккаунт многое сохранял автоматически.
— Соня, тебе четырнадцать.
— И что?
