— Встань.
Инга качнула головой.
— Пока ты не разрешишь нам остаться, я не встану.
Я посмотрела на неё сверху вниз и произнесла медленно:
— Ты понимаешь, чему сейчас учишь своих детей?
Она замерла.
Я указала взглядом на Марка и Лизу. Они стояли, сжавшись, и не отрывали глаз от матери.
— Ты учишь их, что если устроить сцену, если плакать громче всех, если встать на колени, люди обязаны уступить. Ты учишь их не решать проблемы, а давить на жалость.
Лицо Инги побледнело. Слёзы ещё текли, но взгляд стал другим — злым, уязвлённым, разоблачённым.
Андрей тихо сказал:
— Марина, не надо при детях.
Я резко повернулась к нему.
— А когда наш сын видел, как у него забирают вещи, как его отодвигают, как его мать месяц заставляют молчать, это было нормально? Когда он усваивал, что тот, кто громче плачет, всегда прав, это тебя не пугало?
Он не нашёл, что ответить.
В этот момент Сева вышел из комнаты. В руках он держал своего мягкого медведя, прижимая его к груди. Он остановился у двери, увидел Ингу на коленях, чемоданы, напряжённые лица взрослых и сразу спрятался за мою ногу.
Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
Нет. Я больше не могла позволять сыну жить внутри этого спектакля.
Я наклонилась, взяла его на руки и прижала к себе. Он тут же уткнулся лицом мне в плечо.
— Уведи её отсюда, — сказала я Андрею.
Голос мой был негромким, но в нём не осталось ни просьбы, ни сомнения.
Инга резко поднялась. Её лицо исказилось.
— Хорошо. Если ты такая бесчувственная, я уйду. Но потом не жалуйся, когда жизнь вернёт тебе всё обратно.
По коже пробежал холод. Это уже было не отчаяние. Не боль. Это прозвучало как проклятие, произнесённое человеком, который ещё минуту назад просил милости.
И именно в этот момент зазвонил мой телефон.
Я держала Севу одной рукой, другой достала телефон. На экране высветилось имя воспитательницы. Я ответила.
— Марина, простите, что беспокою, — сказала она тихо, но настойчиво. — Я забыла вчера вам сказать. В последнее время Сева стал вздрагивать во сне во время тихого часа. Один раз он даже заплакал и повторял: «Не забирайте мои вещи».
Я застыла.
Сева был у меня на руках — тёплый, маленький, послушный. А внутри у него уже поселился такой страх, что он принёс его из дома в сон.
Я поблагодарила воспитательницу, отключила звонок и повернулась к Андрею.
Не знаю почему, но в тот миг вся моя злость исчезла. На её месте появилось пугающее спокойствие.
— Ты слышал? — спросила я. — Наш сын видит кошмары. Он боится, что у него снова что-то заберут.
Андрей побелел. Инга тоже замолчала.
— Это уже не вопрос гостеприимства, — сказала я медленно. — Не вопрос того, кому тяжело. Это вопрос того, что мой ребёнок страдает.
В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как кто-то из детей шмыгнул носом.
Андрей сделал шаг ко мне, хотел коснуться Севы, но сын ещё сильнее прижался ко мне и отвернулся.
Этот маленький рефлекс ударил по Андрею сильнее любого моего обвинения. Его глаза покраснели. Я видела, что ему больно. Но эта боль пришла слишком поздно.
Инга попыталась что-то сказать, но её голос сорвался.
— Я… я не думала, что всё настолько серьёзно.
Я посмотрела на неё.
— Ты вообще не думала о моём сыне. Ни разу по-настоящему.
После этих слов я пошла в спальню. Там уже стоял чемодан, который я собрала накануне: одежда для меня и Севы, документы, немного денег, копии нужных бумаг, несколько вещей сына. Я вынесла его в гостиную и поставила у двери.
Андрей смотрел на меня растерянно.
— Что ты делаешь?
Я крепче прижала Севу.
— Уедет твоя сестра или нет — теперь это не самое главное.
— Что ты хочешь сказать?
