Виктория сидела за столом в холодной кухне, которую едва отапливала старая печь; перед ней стояла чашка давно остывшего чая. Она молча толкнула к нему папку с бумагами. Он жадно схватил её, раскрыл. Торжествующая улыбка на его загорелом лице сменилась недоумением, потом злостью.
Внутри лежала стопка квитанций и счетов: лекарства, не входящие в программу, на сто пятьдесят тысяч; памперсы для взрослых за три месяца на двадцать тысяч; услуги сиделки на двенадцать тысяч; вызовы платной помощи; похороны и кремация на сорок тысяч; поминки на девять и сорок дней на пятнадцать. Итого — почти полмиллиона гривен. А также расписки о займах у подруг и выписка с кредитной карты с растущими процентами.
— Это что за цирк? — Он швырнул папку на стол так, что бумаги разлетелись по полу. — Где наследство?
— Это расходы на лечение и похороны твоей матери. — Виктория смотрела на него спокойно, не отводя глаз. — Я потратила все свои сбережения до копейки и влезла в долги. Ты её сын, ты обязан возместить хотя бы половину.
— Ты спятила! — Он побагровел, вены вздулись на шее. — У меня нет таких денег! Всё заморожено в проекте, я же объяснял!
— Тебе хватило на куртку за сорок тысяч. — Она кивнула на его пуховик, поблескивающий в тусклом свете из окна. — И на отель в Буковеле по двенадцать тысяч за ночь. Транзакции в банковском приложении не исчезают, Валера. Я всё видела.
Он побледнел под своим загаром, и взгляд его заметался по комнате — загнанный, ищущий выход из ловушки, в которую он сам себя загнал. Но через секунду он взял себя в руки, расправил плечи и сменил тон на примирительный, почти ласковый.
— Ладно, ладно. Разберёмся с этим, обязательно разберёмся. Но сейчас важнее другое: где мамины деньги? Ты же говорила про наследство, про миллионы какие-то.
Виктория смотрела на мужа, на его бегающие глаза, на жадный изгиб губ, на пальцы, нервно барабанящие по столу в нетерпении, и понимала совершенно отчётливо: он не собирается платить ни копейки за лечение и похороны женщины, которая тридцать лет называла его сыном. Его интересует сейчас только одно — как урвать себе то, что ещё осталось.
Виктория молча достала из сумки копии документов (оригиналы лежали в банковской ячейке в Днепре; она позаботилась об этом заранее, ещё до его приезда, понимая, что муж способен на любую подлость). Решение суда об усыновлении и свидетельство о рождении легли на стол перед Валерием. Она наблюдала, как он берёт бумаги с подозрением, как начинает читать, шевеля губами на особенно сложных формулировках, и лицо его меняется: сначала недоумение, потом недоверие, потом ужас, исказивший черты.
— Это… это что? — Голос его сорвался на визг. — Подделка?
— Это решение суда 1986 года. — Виктория говорила ровно, без эмоций, глядя ему прямо в глаза. — Тебя нашли на крыльце больницы в Подгородном, в январскую метель, трёхдневного, с незажившей пуповиной. Мама Настя и папа Савелий усыновили тебя и хранили это в тайне всю жизнь. Ты не их родной сын. Подкидыш.
— Врёшь! — Он вскочил, опрокидывая табуретку, и та с грохотом покатилась по полу, ударившись о ножку стола. — Она меня любила! Она бы мне сказала, обязательно сказала бы!
— Она любила тебя больше, чем родного, именно поэтому и молчала всю жизнь. — Виктория не повысила голоса, хотя внутри у неё всё дрожало от напряжения. — А ты как отплатил за эту любовь? Бросил её умирать на чужих руках, пока катался с любовницей по курортам и проигрывал деньги?
Обсуждение закрыто.