«Они слишком жадные и слишком глупые, чтобы терпеть тебя просто так. Условие гласит: если муж или его родственники совершат в отношении тебя акт морального или финансового насилия, лишат жилья, средств к существованию или попытаются отобрать ребенка, процесс передачи прав собственности ускоряется немедленно. Без шестимесячного срока ожидания».
Михаил подвинул к ней телефон. Экран светился. На нем была открыта та самая фотография, которую Стас прислал ей вчера: фотография ее вещей, выброшенных под дождь в мусорные баки.
«Твой муж сам предоставил мне неопровержимые доказательства». Голос нотариуса стал жестким, почти безжалостным. «Он прислал мне это фото утром, чтобы доказать, что тебе некуда идти, и ты подпишешь отказ от денег».
«Он сам нажал на курок». Анна смотрела на экран. На плюшевого медведя своей дочери, валяющегося в грязи.
И вдруг ее затрясло. Это был не страх. Это был нервный, истерический смех, который рвался из груди, смешиваясь со слезами.
Стас. Ее самоуверенный, трусливый Стас, который так хотел казаться хозяином жизни, своими собственными руками отдал ей все. Михаил открыл ящик стола и достал тяжелую связку ключей.
Медные, массивные ключи тускло блеснули в свете настольной лампы. Он положил их поверх документов. «Это ключи от сейфов и кабинета директора рынка, там, на втором этаже административного здания».
«Но это еще не все». Нотариус достал из папки несколько тонких листов, скрепленных степлером. «Я любил твою бабушку, Анна, она была единственным честным человеком в этом проклятом городе».
«И я ненавижу Варягиных за их заносчивость. Поэтому я подготовил для тебя это». Он пододвинул листы к Анне.
«Это список долгов: каждая копейка, которую Стас и Аглая должны структурам, связанным с рынком. Аглая не платит за аренду своего убыточного бутика — здание принадлежит компании твоей бабушки. Стас выводил деньги из своей фирмы — эта фирма арендует склады, которые принадлежат твоей бабушке».
«Они опутаны долгами, как мухи паутиной. И теперь ты держишь эту паутину в своих руках». Анна медленно протянула руку и коснулась холодных медных ключей.
Металл обжег пальцы. В голове пронеслись слова старой цветочницы Марии: «Она нас всех тогда спасла, мы за ней как за каменной стеной жили». Она не просто унаследовала деньги.
Она унаследовала ответственность. Целый город, целый мир, который дышал, работал и выживал благодаря невидимой силе старой женщины в сером пальто. Анна подняла глаза на Михаила.
Слезы высохли. Спина выпрямилась. «Что мне нужно подписать?»
Ее голос прозвучал так спокойно и властно, что нотариус невольно улыбнулся. Он протянул ей ручку. «Вот здесь и здесь».
Анна твердой рукой поставила подписи. «А теперь, — сказал Михаил, собирая бумаги, — что мы будем делать со Стасом? Он ждет твоего звонка».
«Он ждет, что ты приползешь на коленях и отдашь ему последние триста тысяч». Анна взяла связку ключей и опустила ее в карман, туда, где лежала серебряная пятирублевая монета. «Ничего, — тихо ответила она. — Пусть ждет».
«Мы не будем бить его сейчас. Если я покажу им свою силу, они начнут защищаться, перепрятывать деньги, натравливать на меня опеку. Мне нужно вернуться в квартиру».
«Мне нужно быть рядом с Машей». Михаил нахмурился. «Ты хочешь вернуться к ним после того, что они сделали?»
«Я хочу, чтобы они думали, что победили». Глаза Анны потемнели, в них зажегся холодный, расчетливый огонь — огонь старшего диспетчера, который привык управлять хаосом. «Я найму адвоката, самого обычного, дешевого адвоката, который пригрозит Стасу заявлением в полицию за незаконное выселение матери несовершеннолетнего ребенка».
«Стас трус, он испугается скандала на работе и пустит меня обратно». «Это будет ад, Аня, они будут издеваться над тобой каждый день. Аглая сожрет тебя живьем».
Анна встала. Она поправила чужую куртку на плечах. «Пусть попробует».
«Я прожила в этом аду семь лет, Михаил. Я потерплю еще немного. Мне нужно время, чтобы понять, как работает рынок, и подготовить удар, от которого они уже никогда не оправятся».
Она подошла к двери кабинета и обернулась. «Спасибо вам за все». Михаил кивнул, провожая ее взглядом.
Он видел, как менялась осанка этой женщины. В кабинет вошла сломленная, отчаявшаяся жертва. А выходила из него настоящая хозяйка города, внучка Зои Рынка.
Она вышла из кабинета нотариуса, крепко сжимая руку Маши. Девочка послушно семенила рядом, не задавая вопросов. В кармане Анны тяжелой, обжигающей тайной лежали медные ключи от рынка.
Но сейчас ей нужно было сделать шаг назад, в ту самую жизнь, из которой ее так грубо выбросили. В понедельник утром Анна сняла в банкомате небольшую сумму — первую часть наличных из кассы центрального рынка, доступ к которой ей обеспечил Михаил. Этих денег хватило, чтобы нанять юриста: не дорогого, известного адвоката в костюме, а въедливого, въевшегося в законы практика из небольшой конторы на окраине.
Разговор адвоката со Стасом состоялся по телефону, и Анна слышала каждое слово. Юрист методично, ледяным тоном перечислял статьи Жилищного и Уголовного кодексов. Он объяснял, что выселение матери с несовершеннолетним ребенком без решения суда и предварительного уведомления за тридцать дней — это самоуправство.
Что опека, узнав о том, как ребенок оказался на улице, не оставит отца в покое. Что жалобы уже готовы лечь на стол прокурора. Стас, как и предполагала Анна, оказался трусом.
Перспектива скандала на работе и визита полиции моментально сбила с него спесь. Он сдался через пять минут, пробормотав в трубку что-то невнятное о временном недоразумении. В тот же вечер Анна с Машей переступили порог квартиры.
В воздухе висело тяжелое, удушливое напряжение. В прихожей, там, где раньше стояла их обувница, теперь громоздились огромные картонные коробки с профессиональной косметикой и какими-то металлическими стойками. Салон Аглаи уже начал проникать в их дом.
Стас встретил их молча. Он стоял в коридоре, скрестив руки на груди, избегая смотреть Анне в глаза. Аглая же выплыла из кухни с чашкой кофе в руках, окинув Анну презрительным, уничижительным взглядом.
«Ну надо же, — протянула она, кривя накрашенные губы, — явилась. И не стыдно тебе, Анечка? Приползла обратно туда, где тебя не хотят видеть».
«Прикрылась ребенком и бумажками, жалкое зрелище». Анна не ответила. Она опустила глаза, изображая покорность, и молча повела Машу в спальню.
Эту комнату, самую большую в квартире, она отстояла сразу. Стасу и Аглае пришлось ютиться в двух маленьких комнатках. Жизнь превратилась в изощренную психологическую пытку…
