Анна опустила глаза и открыла текст. Экран загрузил фотографию, и сначала она не поняла, на что смотрит.
Это была прихожая их квартиры. Но она была абсолютно пустой. Не было вешалки, не было зеркала, не было полки для обуви, которую они покупали вместе.
Ее палец дрогнул, и она смахнула экран в сторону, открывая второе фото. Улица и серые промышленные мусорные баки на заднем дворе их дома. Шел дождь.
Прямо на мокром асфальте, в луже грязной воды, лежала огромная бесформенная куча вещей. Анна узнала свое зимнее пальто, рукав которого безнадежно испачкался в грязи. Узнала свои книги: они валялись раскрытыми, страницы намокли и потемнели.
А на самом верху этой кучи, придавленной чьим-то старым сапогом, лежал коричневый плюшевый медведь с надорванным ухом. Любимая игрушка ее восьмилетней дочери Маши. Медведь, с которым девочка засыпала каждый вечер, был выброшен под дождь, в мусор.
Воздух разом исчез из легких Анны. Грудь сдавило так, словно на нее положили бетонную плиту. Звуки в зале, стук вилок, шарканье ног, приглушенные разговоры — все это слилось в один невыносимый звон в ушах.
Под фотографиями светился короткий текст: «Все выброшено. Аглае нужно место под салон. Поезжай в деревню к родителям, не возвращайся».
Рука Анны, сжимающая телефон, безвольно опустилась на стол. Она не могла дышать и не могла кричать. Боль была настолько острой, физической, что у нее потемнело в глазах.
Пока она ехала сюда, пять часов трясясь в холодном автобусе, чтобы похоронить единственного по-настоящему близкого человека, ее муж вышвырнул ее жизнь на помойку. Вышвырнул жизнь ее ребенка. Она медленно, преодолевая страшную тяжесть во всем теле, подняла глаза.
Она смотрела прямо на Стаса, на своего мужа, на отца своего ребенка. «Посмотри на меня», — беззвучно кричало все ее существо. «Просто подними глаза, скажи, что это злая шутка, скажи хоть что-нибудь».
Но Стас не смотрел на нее. Он сидел, сгорбившись, втянув голову в плечи, и старательно сверлил взглядом свою пустую тарелку. Аглая, сидевшая рядом с ним, довольно усмехнулась.
Анна видела, как сестра мужа плавным, хозяйским жестом достала из сумочки глянцевый рекламный буклет недвижимости и незаметно пододвинула его под салфетку Стаса. Стас послушно опустил глаза на буклет, делая вид, что изучает его. Он трусливо прятался от взгляда жены, которую только что оставил на улице в день похорон ее бабушки.
И в этом отведенном взгляде, в этой жалкой, сгорбленной позе была вся правда об их браке, которую Анна так долго отказывалась замечать. Анна резко оперлась руками о край стола, пытаясь встать. Пальцы беспомощно скользнули по влажной ткани дешевой скатерти.
Ноги вдруг стали ватными, совершенно чужими. Колени подкосились, и она со стуком рухнула обратно на жесткий деревянный стул. Воздух со свистом вырвался из легких, словно ее ударили под дых.
Она судорожно хватала ртом пропитанный ладаном воздух, но кислорода не хватало. В глазах потемнело. На другом конце стола громко скрипнули ножки стульев.
Аглая стремительно поднялась, одергивая подол своего дорогого платья. «Нам пора, — громко, на весь зал, произнесла она, даже не удосужившись взглянуть в сторону Анны. — Срочные дела по бизнесу, сами понимаете, жизнь не ждет».
Стас вскочил следом. Он так торопился, что едва не опрокинул стеклянный кувшин с компотом. Ни слова сочувствия, ни единого шага навстречу жене.
Они почти бегом направились к выходу, стуча каблуками и ботинками по стертому паркету. Хлопнула тяжелая входная дверь, отрезая их от чужого горя. Гул голосов в зале начал быстро стихать.
Поминки закончились. Люди расходились, стараясь не смотреть на застывшую во главе стола женщину. Вскоре вокруг Анны остались только уборщицы в темных рабочих халатах.
Они деловито сновали между рядами, собирая грязную посуду. Звякали тарелки, скрежетали вилки, с глухим стуком падали в пластиковые тазы остатки еды. Этот равнодушный, будничный шум казался невыносимым, он резал по обнаженным нервам.
Анна сидела неподвижно, глядя в одну точку. В ее голове сквозь пелену шока начал складываться страшный, безжалостный пазл. Пять часов на автобусе туда и пять часов обратно.
Похороны, которые они рассчитали до минуты. Они выбрали именно этот день, потому что знали: она будет слишком далеко. Она не сможет сорваться, не сможет броситься наперерез грузчикам, не сможет встать в дверях своей квартиры.
Пока она бросала горсть сырой земли на гроб бабушки, чужие люди выносили к мусорным бакам кровать ее дочери. Дрожащими, ледяными пальцами она разблокировала экран телефона. Нашла номер мужа и нажала на вызов.
Прозвучал гудок, затем сброс. Она набрала снова, отказываясь верить. Короткий писк и механический женский голос равнодушно сообщил, что абонент временно недоступен.
Заблокировал. Он просто вычеркнул ее из своей жизни, нажав одну кнопку на экране. Анна медленно, тяжело поднялась.
Опираясь о спинки пустых стульев, она пошла к выходу, словно заново учась ходить. На улице ее тут же ударил в лицо ледяной, пронизывающий осенний ветер. Он трепал подол ее тонкого черного платья, безжалостно забирался под воротник.
У нее не было с собой ничего. Ни сумки с вещами, ни теплых перчаток, ни ключей, которые теперь не открывали ни одну дверь в мире. Только это черное платье на плечах и тяжелая серебряная монета в кармане, которую она снова судорожно сжала озябшими пальцами.
Металл впился в кожу, напоминая, что она еще жива. Куда идти? Первая мысль билась в висках: к родителям, в деревню.
Но перед глазами тут же встало лицо матери, ее слабые, испещренные синими венами руки, постоянно перебирающие таблетки от сердца. Вспомнился отец, который едва ходит после недавнего инсульта. Если она приедет к ним сейчас, посреди ночи, сломленная, выброшенная на улицу, с заплаканным ребенком на руках, они этого просто не переживут.
Нет, к ним нельзя. Она не имеет права принести в их старенький дом такую беду. Оставалось только одно место в этом огромном, пропахшем углем и сыростью городе Верхнерске.
Единственное место, где ее голос еще что-то значил — диспетчерская такси. Она шла пешком, не замечая расстояния. Мимо проносились редкие машины, обдавая ее брызгами из луж.
Где-то вдалеке гудели товарные поезда на железнодорожном узле. Ветер растрепал ее волосы, щеки горели от холода и высохших слез. Ноги в тонких туфлях промокли насквозь, но Анна не чувствовала холода.
Внутри нее образовалась звенящая, ледяная пустота. Она шла механически, переставляя ноги, пока впереди не показались знакомые очертания стоянки такси и возвышающаяся над ней стеклянная будка диспетчерской. Тяжелая металлическая дверь подалась с привычным скрипом.
Анна шагнула внутрь, в тепло. В нос сразу ударил до боли знакомый запах: густая смесь дизельного топлива, крепкого растворимого кофе и старых автомобильных чехлов. В небольшой комнате отдыха, освещенной тусклыми люминесцентными лампами, сидели водители.
Это была ее невидимая армия, для которой она годами была бессменным голосом в рации, навигатором и почти сестрой. Кто-то громко травил байку про ночного пассажира, кто-то смеялся, но стоило Анне переступить порог, как смех оборвался. Водители обернулись, и повисла тяжелая, плотная тишина…
