До того, как эти слова были произнесены, до того, как перевернулась вся ее жизнь, был лишь холодный, насквозь продуваемый сквозняками зал местного дома культуры. Анна сидела во главе длинного поминального стола. В воздухе тяжело висел запах церковного ладана, смешанный с ароматами вареной картошки, укропа и сладкой кутьи.
Этот густой, душный запах казался осязаемым: он давил на плечи и мешал сделать глубокий вдох. Тридцать шесть лет — возраст, когда у женщины еще много сил, но сегодня Анна чувствовала себя глубокой старухой. Ее спина ныла от долгого сидения на жестком стуле, а глаза воспалились и покраснели от слез, которые она вытирала грубым бумажным платком.
Она опустила руку в карман своего темного шерстяного платья. Там, на самом дне, лежала тяжелая серебряная монета маленьким номиналом, выпущенная в 1991 году. Бабушкина монета была ее первой счастливой выручкой.
Анна привычно провела большим пальцем по холодному ребристому краю. Это простое движение всегда помогало ей сосредоточиться в шумной диспетчерской такси, где она работала, но сейчас даже холодный металл не приносил утешения. Бабушки Веры больше не было.
В зале стоял монотонный гул. Десятки вилок тихо стучали по дешевым керамическим тарелкам. Анна подняла тяжелый взгляд и посмотрела на противоположный конец стола.
Там сидели ее муж Стас и его старшая сестра Аглая. Они даже не пытались изображать скорбь. Аглая, женщина сорока двух лет с идеальной укладкой и надменным выражением лица, постоянно что-то шептала брату на ухо.
На шее Аглаи тускло мерцало ожерелье. Это был крупный, ровный бабушкин жемчуг. Анна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, смешанная с горьким чувством вины.
Она знала, что Аглая поехала на дачу вчера утром, еще до того, как тело бабушки успели забрать. Анна знала, зачем она туда поехала, но промолчала. Как молчала всегда, годами позволяя сестре мужа хозяйничать в их жизни, критиковать ее работу и указывать, как воспитывать дочь Машу.
Все это делалось ради призрачного мира в семье. Ради того, чтобы Стас не расстраивался. И вот теперь Аглая сидела на поминках в украшениях покойной, а Анна даже не нашла в себе смелости потребовать их назад.
Эта слабость съедала ее изнутри. Стараясь отвлечься, Анна перевела взгляд на гостей. Людей пришло неожиданно много для простой пенсионерки, и люди эти были необычными.
Анна видела владельцев мясных павильонов с центрального рынка Верхнерска — суровых мужчин в темных куртках. Видела местного священника. Один за другим они подходили к портрету бабушки Веры, перевязанному черной лентой.
Анна нахмурилась. То, как они кланялись, не было просто вежливостью. Это было глубокое, почти благоговейное почтение.
Старый торговец фруктами, грузный мужчина с седыми усами, постоял у портрета, снял кепку и низко опустил голову, словно прощаясь не с бабушкой, которая пекла медовые коржи, а с кем-то очень важным. Почему они так на нее смотрят? Эта мысль промелькнула в уставшей голове, но тут же растворилась в вязком тумане горя.
Анна протянула дрожащую руку к тарелке, чтобы взять кусок ритуального черного хлеба. В этот момент в кармане ее платья, прямо рядом с серебряной монетой, коротко и резко завибрировал телефон. Она вздрогнула.
В такой день звонить могли только с работы, если случилась авария, или из дома. Анна достала аппарат. Экран засветился, резанув по уставшим глазам.
Это было сообщение от Стаса. Она рефлекторно подняла голову. Стас сидел всего в двадцати метрах от нее, на другом конце стола.
Зачем ему писать сообщение?
