— спросила она, и голос звучал твердо. — Наверняка.
Карагыс вернулась к столу, достала из кармана фартука маленький холщовый мешочек, завязанный тесемкой. Положила перед Аяной.
— Возьми это, — сказала она. — Это особая трава. Заговоренная защитными молитвами.
Аяна взяла мешочек. Ткань была грубой, пахла землей и чем-то горьким.
— Что с ней делать? — спросила она.
— Когда к вам придут гости, завари чай и добавь туда щепотку этой травы, — объяснила Карагыс, садясь обратно. — Всем гостям. Без исключения.
— И что будет?
— Если человек чист, если его душа не запятнана злом, если он не навел порчу на твою дочь, он выпьет чай спокойно. Ничего не почувствует. — Карагыс постучала пальцем по столу. — Но если перед тобой тот, кто сделал это, трава покажет правду. Ему станет плохо. Очень плохо. Он не сможет проглотить, начнет плеваться, задыхаться. Тело само будет отторгать напиток.
— Почему? — Немира шагнула ближе, слушая внимательно.
— Потому что зло не может ужиться со святым. — Карагыс посмотрела на нее. — Эта трава освящена старыми молитвами. Для доброго человека она просто трава. Для злого — огонь в горле.
Аяна сжала мешочек в руке, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость.
— А если… если я узнаю, кто это? — спросила она тихо. — Что мне делать?
Карагыс долго смотрела на нее, потом вздохнула.
— Это твой выбор, — сказала она просто. — Я не могу решать за тебя. Но помни: тот, кто один раз попытался убить, может попытаться снова. Особенно если поймет, что его раскрыли.
Аяна кивнула, спрятала мешочек в сумку. Взяла кулон со стола — металл был холодным, неприятным на ощупь — и сунула туда же.
— Спасибо вам, — сказала она, вставая. — За все. За то, что спасли мою дочь.
Карагыс подошла, положила руку на плечо Аяны; ладонь была сухой, теплой.
— Береги ее, — сказала она тихо. — И будь осторожна. Зло не любит, когда его разоблачают.
Кулон лежал на кухонном столе, поблескивая в дневном свете, который падал из окна косыми полосами. Аяна стояла у плиты, помешивая кашу, и поглядывала на него: серебряный, с тонким орнаментом, он казался безобидным, просто красивым украшением. Айсулу сидела в манеже на полу, грызла резиновую игрушку, которая пищала при каждом укусе. Девочке было почти четыре месяца, щечки розовые, глаза блестящие, ручки пухлые.
— Здоровый ребенок. Проверим? — тихо спросила Аяна саму себя.
Она выключила плиту, подошла к столу, взяла кулон. Металл был холодным, тяжелым. Присела рядом с манежем, посмотрела на дочь.
— Прости, солнышко, — прошептала она. — Это ненадолго.
Надела цепочку на шею Айсулу. Кулон лег на грудку, поблескивая. Девочка не обратила внимания, продолжила грызть игрушку. Аяна встала, отошла к окну, скрестила руки на груди. Смотрела на часы на стене: стрелки двигались медленно, отсчитывая минуты. Пять минут. Семь. Десять.
Айсулу выплюнула игрушку. Посмотрела на маму растерянно.
— Мама здесь, — Аяна шагнула вперед, но остановилась, сжав кулаки.
Через минуту девочка начала хныкать — тихо, жалобно. Потом заплакала. Аяна сорвала кулон с шеи дочери, швырнула его на стол. Схватила Айсулу на руки, прижала к груди.
— Все, все хорошо, — шептала она, качая девочку. — Больше не будет.
Айсулу плакала еще минут пять, потом успокоилась. Уткнулась носом в мамину шею, задышала ровно. Через полчаса уже улыбалась, тянулась к игрушкам, гулила. Айсулу поняла, что кулон уже не такой усилитель, как раньше.
Первой пришла Лена, подруга Аяны из кафе. Толстая, веселая, с громким смехом. Она принесла пирог с яблоками, который пах корицей и ванилью.
— Ой, как она выросла! — воскликнула Лена, глядя на Айсулу. — Совсем большая стала.
Аяна заварила чай, добавила щепотку травы из мешочка. Разлила по чашкам; фарфор звякнул о блюдце. Лена пила, рассказывала новости, смеялась. Допила до дна, попросила еще. Ничего. Никакой реакции.
На следующий день пришли Немира с Сарамом. Принесли мед в банке, который пах летом и пасекой. Аяна снова заварила чай с травой. Немира пила маленькими глотками, Сарам — залпом, обжигаясь. Допили спокойно, поблагодарили.
— Хороший чай, — сказала Немира, вытирая губы салфеткой. — Что за заварка?
— Специальная, — улыбнулась Аяна. — Такой больше нигде не попробуешь.
Еще несколько человек приходили в течение недели. Соседка справа, участковая медсестра, знакомая из магазина. Все пили чай. Все были в порядке.
Айсулу росла, крепла. К концу пятого месяца она уже переворачивалась со спины на живот, хваталась за игрушки, смеялась, когда ее щекотали. Кулон лежал в шкафу, в дальнем углу, завернутый в тряпку. Аяна не выбросила его, оставила как доказательство.
Нурлан по вечерам сидел на диване, листал телефон, но иногда поднимал взгляд на дочь, потом на жену.
— Может, это правда совпадение? — спросил он однажды, откладывая телефон. — С кулоном, со всем этим… А врачи?
Аяна повернулась к нему.
— Они что-то нашли? Объяснили, почему наша дочь умирала, когда все анализы были в норме?
Он молчал.
— Вот именно. — Аяна вернулась к пеленкам.
— И что теперь? — спросил Нурлан тихо. — Ты хочешь проверить моих родителей этой… травой?
— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Хочу.
— А если… — он замолчал, потом продолжил: — Аяна…
Она остановилась, сжав пеленку в руках. Ткань была мягкой, теплой.
— Тогда я буду знать правду, — сказала она медленно. — И решу, что делать дальше.
Нурлан встал, подошел к окну. Стоял, засунув руки в карманы, смотрел на темный двор, где ветер гонял опавшие листья.
— Они мои родители, — сказал он тихо, и голос звучал надломленно. — Мама меня родила, вырастила. Как я могу подозревать ее в том, что она хотела убить мою дочь?
Аяна подошла, встала рядом. Положила руку ему на плечо.
— Я тоже не хочу в это верить, — сказала она мягко. — Но если это не они, трава покажет. Они выпьют чай, и ничего не будет. Все останется как прежде.
— А если это они? — Он посмотрел на нее.
Аяна не ответила. Просто смотрела в темноту за окном, где луна пряталась за облаками.
Звонок раздался в субботу утром. Аяна мыла посуду, когда телефон завибрировал на столе. Она вытерла руки о полотенце, взяла трубку.
— Алло?
Обсуждение закрыто.