— пробормотал Нурлан сквозь сон, не открывая глаз.
— Не знаю. — Аяна гладила дочь по спинке круговыми движениями, но та не успокаивалась.
К концу второго месяца Айсулу начала терять вес. Сначала незначительно: сто грамм за неделю, потом еще сто. Аяна взвешивала ее на детских весах, которые скрипели и покачивались на столе, и записывала цифры в блокнот синей ручкой. Каждую неделю меньше.
— Это нормально, — сказала участковая медсестра, пришедшая на плановый осмотр. — Дети иногда худеют в первые месяцы. Может, молока не хватает?
Но молока было достаточно. Грудь наливалась, тяжелела, а Айсулу отворачивалась, морщила личико, словно ей было больно глотать.
— Давай попробуем смесь, — предложил Нурлан однажды вечером, глядя на жену.
Они попробовали. Айсулу выплюнула соску, заплакала — слабо, без сил, как будто плач отнимал последнюю энергию. К трем месяцам девочка почти не набирала вес. Она лежала в кроватке, глядя в потолок огромными темными глазами, и дышала — тихо, еле слышно. Кожа на ручках обвисла, стала дряблой, как у старушки. Щечки впали. Аяна плакала по ночам, прижимая дочь к груди, и шептала:
— Что с тобой, солнышко? Что случилось?
Процесс уже начался. Только Аяна еще этого не поняла.
Очередь в поликлинике пахла потом, детскими слезами и чем-то кислым, больничным. Аяна сидела на жестком пластиковом стуле, качая Айсулу на руках; девочка лежала безвольно, как тряпичная кукла, голова запрокинулась назад. Рядом плакал толстощекий малыш, требуя у матери печенья, а еще дальше кто-то громко обсуждал прививки.
— Муслимова Аяна Сергеевна! — крикнула медсестра из кабинета, не поднимая глаз от журнала.
Аяна вскочила так резко, что стул скрипнул. Зашла в кабинет, где пахло антисептиком и старыми бумагами. Врач, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, надела очки и взяла карточку.
— Что у нас? — спросила она, листая записи.
— Она не ест. Худеет. Совсем слабая. — Голос Аяны дрожал. — Уже два месяца так.
Врач осмотрела Айсулу, послушала сердце, проверила рефлексы, заглянула в горло. Девочка даже не пошевелилась, только моргнула один раз.
— Анализы сдавали?
— Да. Все в норме. — Аяна достала из сумки распечатки, помятые от того, что она перечитывала их десятки раз, ища хоть какую-то зацепку.
Врач просмотрела их, нахмурилась.
— Странно. Действительно, все показатели хорошие. — Она сняла очки, потерла переносицу. — Может, аллергия на что-то? Вы кормите грудью?
— Да. Пробовала смесь — не ест.
— Гемоглобин в порядке, щитовидка тоже. — Врач постучала ручкой по столу. — Давайте направление на УЗИ органов, еще раз кровь сдадите, расширенный анализ. И к неврологу запишитесь.
Аяна взяла направление. Бумага шуршала в дрожащих руках. Невролог ничего не нашел. УЗИ показало норму. Кровь — снова норма. Каждый врач смотрел на Айсулу, качал головой и говорил одно и то же: «Не понимаю. Все анализы хорошие». А девочка продолжала слабеть.
К концу третьего месяца Айсулу перестала плакать совсем. Она лежала в кроватке, глядя в потолок стеклянным взглядом, и дышала так тихо, что Аяна склонялась над ней каждые пять минут, прислушиваясь к дыханию. Раз, два, три вдоха. Пауза. Еще три вдоха.
Нурлан приходил поздно. Бросал портфель на диван — тот глухо стукался о подушку — и молча проходил в спальню.
— Как она? — спрашивал он, стягивая галстук.
— Плохо, — отвечала Аяна, не поднимая глаз от дочери. — Все хуже.
Он вздыхал, садился на край кровати, смотрел на Айсулу. Потом доставал телефон, просматривал рабочую почту. Пальцы скользили по экрану быстро, методично.
— Может, в другую больницу? — предложил он однажды, не отрываясь от экрана. — В областной центр, например.
— На что? — Аяна повернулась к нему. — У нас денег нет даже на дорогу.
— Попрошу у родителей. — Он отложил телефон, потер лицо ладонями. — Они помогут.
Но родителей он не попросил. Зато задерживался на работе все чаще. Звонил вечером, говорил коротко: «Дела. Приеду поздно». Аяна сидела одна в пустом доме, где скрипели половицы и за окном шумела ветками яблоня, и качала умирающую дочь. Тишина давила, как мокрая тряпка на лице.
Приступ случился ночью. Аяна проснулась от странной тишины — слишком тихо, даже дыхания не слышно. Вскочила, подбежала к кроватке. Айсулу лежала неподвижно, губы посинели, глаза закрыты.
— Нет, нет, нет! — Аяна схватила дочь на руки, потрясла. — Дыши! Дыши, пожалуйста!
Девочка не шевелилась. Десять секунд. Пятнадцать. Аяна закричала, громко, на весь дом, и вдруг Айсулу вздохнула. Слабо, хрипло, но вздохнула.
— Скорую! — Аяна схватила телефон трясущимися руками, набрала номер.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшер, мужчина с седыми висками, послушал сердце, посветил фонариком в зрачки.
— Везем в реанимацию, — сказал он коротко. — Собирайтесь.
В больнице пахло хлоркой и страхом. Айсулу забрали сразу, унесли за двойные двери, которые хлопнули с глухим звуком. Аяна осталась в коридоре, длинном, с облупившимися стенами и скрипучими стульями. Она набрала Нурлана. Гудки. Раз, два, три, четыре. Сбросил. Набрала снова.
— Алло! — голос сонный, раздраженный.
— Нурлан, мы в реанимации! — Аяна говорила быстро, задыхаясь. — Приезжай, пожалуйста! Она… она чуть не умерла.
Пауза. Шорох. Он явно садился в кровати.
— Сейчас? Который час?
— Три ночи! Но это неважно! Ей плохо, очень плохо!
Еще пауза. Слишком долгая.
— Слушай, у меня завтра… то есть сегодня… важная встреча в девять. С клиентом. — Он говорил медленно, словно подбирая слова. — Не могу сорвать. Я приеду после обеда, хорошо?
Аяна молчала. Телефон дрожал в руке.
— Ты… серьезно? — голос сел до шепота.
— Я не могу бросить работу, Аяна! Нам нужны деньги на лечение! — Он повысил голос, защищаясь. — Приеду, как только закончу! Обещаю!
Гудки. Он повесил трубку. Аяна опустилась на стул. Стены коридора поплыли перед глазами, слезы текли сами собой. Рядом на стуле лежала чья-то забытая газета, пахнущая типографской краской.
Она сидела одна до рассвета. Смотрела на часы на стене; стрелки двигались так медленно, будто увязли в меде. За дверями реанимации кто-то кричал, потом замолчал. Прошла медсестра, стуча каблуками по линолеуму. В шесть утра вышел врач, молодой, с темными кругами под глазами.
— Вы мать? — спросил он, и Аяна кивнула, не в силах говорить.
Он сел рядом, сложил руки между колен. Смотрел в пол.
— Мы сделали все, что могли. Стабилизировали состояние, но… — он поднял глаза. — Ваша дочь может не дожить до утра. Мы не понимаем, что с ней. Все анализы в норме, органы работают, но она… угасает. Как будто изнутри.
Аяна перестала дышать. Слова врача повисли в воздухе, тяжелые, как камни.
— Что? Что мне делать? — выдавила она из себя.
— Оставайтесь с ней. Больше мы ничем не можем помочь. — Он встал, положил руку ей на плечо. — Мне очень жаль.
Ушел. Каблуки стучали по коридору, удаляясь. Где-то капала вода из крана, мерно, настойчиво. Аяна сидела, уставившись в пустоту. В голове было пусто. Ни мыслей, ни слез, ни страха. Только глухая пустота, как в заброшенном доме. Потом встала. Медленно, словно каждое движение требовало усилий. Зашла в реанимацию. Айсулу лежала в кювезе, опутанная проводами и трубками. Дышала через маску, еле-еле, грудка почти не поднималась. Аяна подошла, положила руку на теплое стекло.
— Прости меня, — прошептала она. — Я не смогла тебя защитить.
Села рядом на стул. Просидела два часа. Медсестры входили, выходили, о чем-то шептались между собой. Одна принесла чай в пластиковом стаканчике, но Аяна не притронулась. В восемь утра она встала, подошла к врачу.
— Я забираю ее домой, — сказала она твердо.
— Что?
Обсуждение закрыто.