Районный суд в тот день показался особенно серым и тяжелым, будто стены чувствовали, что здесь сейчас поставят точку не только в деле, но и в чьей-то жизни. Я поднялся по знакомым ступенькам, встретился взглядом с Харламовым в коридоре. Он кивнул, сказал, что готов выступить до конца, но предупредил, чтобы я внутренне приготовился к любому исходу. Повторял, что даже плохое решение не навсегда, что его можно обжаловать, можно бороться дальше. Я слушал, но внутри чувствовал только ровный гул, как перед большим уколом, когда ты понимаешь, что будет больно, но уже поздно убегать.
В зале мы сели каждый на свою сторону. Марина появилась немного позже, как всегда безупречная, с аккуратной сумкой, сдержанной улыбкой. Рядом с ней уверенно расположился Чернов, слегка перекинув ногу на ногу, будто пришел не на суд, а на деловую встречу. Судья вошла, объявила начало, проверила явку, сообщила, что готова огласить решение по делу, при этом напомнила, что учитывала и показания сторон, и заключения специалистов, и мнения органа опеки, и те материалы, которые были представлены в виде записи. Я уже чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, твердый комок, потому что слишком хорошо понимал, какие именно материалы произвели на всех самое сильное впечатление.
Она начала читать сухим, официальным голосом, в котором не было ни злобы, ни сочувствия, только привычка к подобным текстам. Сначала шла общая описательная часть. Я почти не слышал слов, они сливались в глухой шум, но вдруг внимание будто обострилось, когда дошло до ключевых формулировок. Суд установил, что брак подлежит расторжению. Это было ожидаемо. Суд считает обоснованными доводы истца о ее большей финансовой стабильности и стабильном образе жизни. К этому я тоже был готов. Суд признает, что у ответчика имеются особенности эмоционального реагирования, требующие внимания специалистов. Эту фразу я почувствовал как удар кулаком в грудь. Но настоящая боль подступила, когда она произнесла, что, исходя из представленных материалов, суд склоняется к тому, что место жительства ребенка целесообразно определить с матерью, а порядок общения с отцом закрепить отдельно. И в этот момент где-то глубоко внутри меня что-то окончательно опустило руки. Я стоял как приговоренный, который уже услышал главное, и остальное звучит как отголоски.
Именно в этот момент, когда голос судьи уже шел к заключительной части, дверь зала вдруг тихо, но отчетливо скрипнула. Кто-то вошел. Кто-то попытался было жестом остановить, но прозвучал тонкий, но удивительно твердый детский голос, который я узнал без всяких сомнений. Судья автоматически оборвала фразу и подняла глаза. В дверях стояла Софья в аккуратной школьной форме, с заплетенными косами. Рядом с ней замялась тетя Ольга, моя двоюродная сестра, которую я просил сидеть с ребенком дома, если Марина не сможет, но явно не просил привозить ее сюда. Дочь держала в руках свой старый потрепанный планшет, прижимала его к груди, как щит, и смотрела прямо на судью, ни на меня, ни на мать. Секундой позже в зале поднялся шум. Кто-то из помощников судьи попросил тетю вывести ребенка, сославшись на то, что заседание уже почти завершено. Марина вскочила, лицо ее побледнело так резко, будто кто-то выдернул из нее кровь. Она прошипела сквозь зубы, что здесь делают ее дочь, и что это самодеятельность. Но Софья, к моему изумлению, не пошла ни к ней, ни ко мне, а сделала несколько шагов вперед, обойдя ряд скамей, и тонким, но твердым голосом сказала, что хочет сказать что-то важное, что ее это касается, потому что речь идет о том, с кем она будет жить. Судья смотрела на нее пару долгих секунд, потом, к удивлению всех, попросила всех успокоиться, велела тете Ольге остаться в зале и подошла к вопросу уже не как машина, а как человек. Спросила Софью, готова ли та говорить, понимает ли, где находится. Софья кивнула, сказала, что знает, это суд, что здесь решают, с кем она будет жить, и что она слышала много слов про то, как ей якобы страшно со мной, как я кричу и могу сделать что-то ужасное, и про то, какая мама молодец и как ее надо защищать от меня. Потом она перевела дыхание, посмотрела прямо на судью и произнесла фразу, которая разрезала воздух, словно нож: сказала, что люди иногда врут не только друг другу, но и суду, и что взрослые думают, будто дети ничего не видят и не слышат, а это неправда.
Марина уже стояла, вцепившись пальцами в спинку скамьи, глаза ее метались между судьей и дочерью. Чернов нахмурился, пытаясь жестом, взглядом хоть как-то остановить происходящее. Но Софья в этот момент явно жила в своем решении. Судья, немного помедлив, спросила, что именно она хочет сказать, и не лучше ли ограничиться тем, что уже изложено в заключении психолога и разговоре с представителями опеки. На что дочь неожиданно твердо ответила, что то, что там написано, не все правда, потому что доктор слышал только то, что ему говорила мама, а не то, что происходило, когда они думали, что она не слушает. И что у нее есть кое-что, что взрослые не хотели показывать. Тут она подняла свой старый планшет, слегка покраснев, словно только сейчас осознала, насколько это все серьезно, и сказала, что на нем есть запись разговора мамы и доктора, где они обсуждают, как сделать так, чтобы папа выглядел больным и опасным, чтобы суд поверил только им.
В зале кто-то громко ахнул. Судья резко подняла руку, требуя тишины, спросила у Софьи, понимает ли та, что говорит, и уверена ли, что на этом устройстве действительно есть запись, которая имеет отношение к делу. Дочь кивнула, посмотрела на меня коротко, с какой-то смесью страха и решимости, а потом снова на судью. И я увидел в ее глазах ту самую взрослую серьезность, которую никогда не хотел видеть в ребенке. Марина попыталась взять ситуацию под контроль, заговорила громко, почти крикнула, что это манипуляция, что я, очевидно, настроил ребенка против нее, что девочка не понимает, что говорит, что старый планшет давно не работает и что нужно немедленно прекратить этот цирк. Чернов подхватил, заявил, что допускать подобную самодеятельность нельзя, что доказательства собираются и представляются в установленном законном порядке, а не по инициативе малолетних. Харламов, напротив, попросил суд выслушать ребенка, хотя бы в части того, почему она считает, что заключения психолога и рассказы матери не отражают действительность. Он говорил спокойно, подчеркивая, что речь идет о судьбе живого ребенка, а не о чистой бумаге.
Судья какое-то время молча смотрела на всех нас, потом устало вздохнула, но голос ее при этом был твердым. Она сказала, что ребенок уже участвовал в беседах с психологом и органами опеки, значит, суд признал, что возраст позволяет ей высказать свое мнение. А раз она сейчас настаивает на том, что у нее есть значимая информация, игнорировать это невозможно, иначе у всех останется ощущение, что суд предпочел закрыть глаза на возможный обман. После этого она попросила секретаря обеспечить возможность подключить планшет к экрану, а Софью пригласила к столу, чтобы та передала устройство через нее. Объяснила дочери, что смотреть и слушать будут все, и спросила, готова ли она к этому. Софья кивнула, прижимая планшет к груди так, что костяшки пальцев побелели.
Когда старый поцарапанный планшет подключили к кабелю, многие в зале переглянулись, кто-то шепнул, что вряд ли эта игрушка вообще включится. Но к моему изумлению, экран ожил, пусть медленно, тускло, но ожил. Софья, стоя рядом с секретарем, уверенным движением открыла папку с видео, там было несколько коротких роликов и один длинный. Она показала на него, сказала, что это тот, где мама и доктор разговаривают на кухне, что она снимала ночью, потому что боялась, успеет ли батарея дожить до конца. Судья попросила всех соблюдать тишину. Секретарь нажал на значок воспроизведения, и в зале повисла напряженная, звенящая пауза.
На экране появилась картинка, слегка наклоненная, видно было край стола, спинки стульев, часть кухни. Голос Марины звучал отчетливо, несмотря на шорохи и далекие звуки телевизора. Она говорила тем самым тоном, который я ненавидел больше всего, уверенным, чуть насмешливым, обсуждала с Воронцовым предстоящее заседание, говорила, что надо еще раз настроить девочку, чтобы она в суде не дрогнула, чтобы повторила те слова про страх и крики, которые они уже отрепетировали. Смеялась, что судьи любят истории про бедных испуганных детей, которых спасают от психически нестабильного родителя. Потом речь плавно переходила к финансовой части. Она спокойно, без тени стыда обсуждала, как хорошо, что удалось заранее вывести деньги со счета и оформить дом так, чтобы он считался ее личным. Воронцов подакивал, говорил, что с таким набором фактов у меня не будет шансов, что он в своем заключении аккуратно подчеркнет мои особенности, чтобы у суда не осталось сомнений. Чем дальше шла запись, тем тише становилось в зале. Даже те, кто сначала смотрел с любопытством, теперь сидели неподвижно. На видео Воронцов вполне отчетливо говорил о том, что, цитирую, если все пройдет гладко, можно будет и дальше помогать таким клиенткам, упоминал какие-то свои надежные контакты в других судах, отмечал, что за хорошие деньги можно делать по сути одно и то же заключение, только имена менять. В какой-то момент Марина, смеясь, сказала, что самое сложное во всем этом — терпеть меня под одной крышей до финального решения, что иногда ее саму трясет от желания выкинуть меня на улицу уже сейчас, но приходится изображать хоть какую-то видимость спокойствия перед ребенком…
Обсуждение закрыто.