Харламов открыл конверт деловым, но не холодным движением, начал читать. А я смотрел, как бегут его глаза по строчкам, как иногда чуть приподнимаются брови. В какой-то момент он тихо хмыкнул, отложил один лист, перелистнул дальше. Дойдя до приложения, где шла речь о моем эмоциональном состоянии, он задержался, пробежал взглядом по фамилиям подписантов, по печатям, по датам и медленно покачал головой. Потом аккуратно сложил бумаги обратно и, посмотрев на меня поверх стола, спросил, хочу ли я услышать честно или мне нужно утешение. Я устало усмехнулся, сказал, что утешение мне жена уже обеспечила, пусть будет честно. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на животе, и спокойно, без лишних эмоций произнес, что ситуация у меня, мягко говоря, непростая. Что Марина действительно готовилась заранее, видно по датам справок и по тому, как составлен иск, что у нее хороший, опытный адвокат, который умеет ставить нужные акценты. А еще у них на руках заключение психолога, где меня аккуратно, но настойчиво описывают как человека с нестабильной психикой, склонного к вспышкам, с трудностями в контроле эмоций. Внизу стояла подпись некоего Валерия Воронцова, кандидата наук и специалиста с громкими регалиями. Он спросил, знаю ли я этого человека. Фамилия мне ничего не говорила. Я покачал головой, сказал, что впервые слышу. Харламов задумчиво постучал ручкой по столу и произнес, что по сути моя жена выстроила картину, в которой я выгляжу таким себе домашним неудачником, который сидит на ее шее, ничего не зарабатывает, при этом еще и не уравновешен и в любой момент может, по их версии, причинить вред ребенку. А она, наоборот, успешная, стабильная, обеспеченная мать, способная дать дочери все самое лучшее. Плюс ко всему деньги на счетах давно выведены, дом на бумаге оформлен так, что он числится приобретенным на ее личные средства, а это значит, что делить его будет непросто. Он сразу оговорился, что по закону совместно нажитым имуществом считается все, что приобретено в браке, даже если оформлено на одного. Но если в иске приложено подтверждение, что дом куплен якобы на деньги, полученные в дар от ее родителей, и если эта линия была заранее подготовлена, придется серьезно биться за признание его общим. Харламов сразу сказал, что сказки про то, как я ничего не вкладывал, суд слушать не обязан, но нужно будет доказывать обратное: поднимать платежи, свидетельства, искать людей, которые знают, в каких условиях мы жили.
Пока он говорил, у меня внутри все сжималось от бессилия. Я видел, как аккуратно и методично Марина вычеркивала меня из общей жизни уже задолго до первого крика. Но в какой-то момент Харламов вдруг перестал разбирать бумаги и посмотрел на меня не как на очередного клиента, а как на человека. Спросил, правда ли, что я все эти годы занимался домом и ребенком по ее просьбе, правда ли, что ушел со стабильной работы именно потому, что она так решила. Я кивнул, рассказал, как мы обсуждали это решение, как она уверяла, что с ее доходами нам хватит одного работающего, а я смогу полностью посвятить себя Софье. Он слушал, не перебивая, потом тихо вздохнул и сказал, что возможно, именно это в итоге и стало моим самым уязвимым местом. «Вам сейчас нужно понять главное, — сказал он, — вас действительно пытаются сделать никем. И юридически, и финансово, и как отца. И если вы будете просто плакать по ночам, они вас раздавят. Честно». Я задавленно усмехнулся, сказал, что как раз за этим и пришел, потому что один я эту машину не потяну. Он кивнул и, немного помолчав, произнес, что готов взяться за дело, но должен сразу предупредить: путь будет долгий, неприятный и часто унизительный. Придется выслушивать про себя много грязи, причем официально, под протокол. А шансы, что все закончится красиво и быстро, мягко говоря, невелики. Но если говорить честно, они все-таки есть.
Я замялся, потом все-таки выдохнул то, что жгло меня с момента, как я переступил порог: сказал, что денег почти нет, что общий счет пуст, что даже небольшая подушка, которую я копил, исчезла, скорее всего, тоже не без участия Марины. Харламов молча слушал, а потом сказал, что понимает, что в таких делах у одной стороны часто остается все, а у другой — только глаза. Но и он не может работать бесплатно, у него тоже семья, офис, расходы. Предложил компромисс, который в тот момент показался мне спасательным кругом: он сказал, что можем заключить соглашение, по которому я сейчас заплачу ему символическую сумму, столько, сколько смогу наскрести, а остальное будет уже не фиксированным гонораром, а процентом от того, что удастся отстоять или взыскать по итогам дела. Если совсем уж не повезет, если мы проиграем все, он, по его словам, примет это как свой риск. Я почувствовал, как камень в груди чуть-чуть оттаял, хотя до этого казалось, что там только бетон. Сказал, что сделаю все возможное, чтобы собрать хотя бы немного. Он махнул рукой, попросил не превращать его в благодетеля, подчеркнул, что это не благотворительность, а обычная юридическая практика, когда адвокат верит в дело.
После этого мы долго составляли первую картину происходящего. Он задавал вопросы о том, как давно Марина изменилась, какие у нас отношения с дочерью, были ли когда-нибудь конфликты с соседями или учителями, есть ли свидетели того, как я общаюсь с ребенком. Иногда он возвращался к одним и тем же эпизодам, уточнял детали, просил не сглаживать углы и не делать из себя святого, потому что в суде все равно все всплывет.
Когда время подошло к тому моменту, когда нужно было забирать Софью из гимназии, я поднялся, поблагодарил его за то, что хотя бы не сказал, что все безнадежно. Мы пожали друг другу руки. И у меня впервые за последние сутки появилось ощущение, что я не совсем один против этой холодной, хорошо смазанной машины.
На улице воздух был сырым и прохладным, серый городской день тянулся над городом. Я шел к остановке с чувством, что в руках у меня нет ничего, кроме тонкой папки от Харламова и слабой надежды. Но и это по сравнению с утренним дном уже казалось почти роскошью. Впереди меня ждала гимназия, Софья и та странная новая жизнь, в которой каждая мелочь могла неожиданно стать либо доказательством против меня, либо спасительным крючком, за который еще можно будет уцепиться.
Жить дальше под одной крышей с человеком, который заранее, холодно и расчетливо разложил по полочкам мое уничтожение, оказалось таким тихим адом, что даже слова здесь кажутся слишком мягкими. Марина никуда из дома не уехала, просто переселилась в гостевую комнату. А наш дом, который когда-то казался теплым, немного тесным, но своим, превратился в замерзшее поле боя, на котором мне приходилось каждый день уживаться со своей врагиней, видеть ее каждое утро и при этом изображать нормальную жизнь при Софье.
При дочери Марина играла идеальную мать, словно всю жизнь только этим и занималась. Внезапно стала возвращаться с работы пораньше, уже не под ночь, как раньше, а к вечеру, привозила какие-то дорогущие подарки, предлагала внезапные поездки по выходным, посещение торговых центров, парков. Все время слишком широко улыбалась. Однажды вечером она вошла в гостиную с огромной коробкой в руках, вся переливающаяся картинками с принцессами, позвала Софью, усадила ее к себе на колени и торжественно произнесла: «Смотри, доченька, это твой новый планшет». Обняла ее, как на картинке в рекламе, добавила, что этот намного лучше старого, камера качественнее, да и игры она уже заранее установила, чтобы ребенок не мучился. Глаза у Софьи загорелись, она искренне всплеснула руками, сказала Марине спасибо, прижалась к ней. А я в этот момент сидел в стороне на диване, складывал свежевысохшее белье, очередную стопку детских футболок и носков, и почувствовал, как в горле поднимается тугой ком. Я слишком хорошо понимал, что делает Марина: она не просто баловала ребенка, она скупала ее расположение, ее доверие, ее маленькое сердце. Марина включила новый планшет, демонстративно повернулась ко мне, глядя с той самой насмешкой, которую видишь у человека, уверенного в своей победе, сказала Софье: «Видишь, принцесса, вот когда будешь жить со мной, у тебя каждую неделю может появляться новая игрушка. А не просто кто-то, кто умеет подметать пол и варить суп». У меня в этот момент руки над бельем словно оледенели. Я хотел сорваться, закричать, вырвать у нее из рук эту коробку, стереть с ее лица эту ухмылку, но понимал, что любая моя бурная реакция тут же станет очередным доказательством того, каким меня описывают в их бумагах: раздражительным, неуравновешенным, опасным. Я медленно сглотнул, опустил взгляд и продолжил молча складывать рубашки. А ее яд расползался по комнате, пока Софья восторженно тыкала пальцем в новый яркий экран.
С этого вечера пытка стала ежедневной. Если я готовил ужин, Марина приходила на кухню, пробовала ложечку и при Софье равнодушно произносила: «Опять пересолил. Ну ничего, завтра закажем что-нибудь нормальное, вкусное». Если я садился с Софьей за уроки, она вставала буквально между нами, мягко отодвигала меня и говорила дочери: «Давай я помогу, а то папа объясняет все так запутанно, что ты еще, не дай бог, двойку получишь». Постепенно я начал чувствовать себя в этом доме каким-то полупрозрачным, почти невидимым гостем, который вроде бы и нужен, чтобы все крутилось, но в чьем существовании никто не заинтересован по-настоящему. Я ловил себя на том, что задаю себе идиотские вопросы: правда ли я так плохо готовлю, правда ли настолько не умею толком объяснить ребенку домашнее задание. Марина очень четко знала, куда бить. Она делала из меня никчемного человека, а Софья оказывалась посередине, как между двумя стенами. С одной стороны, она все еще тянулась ко мне, прижималась, искала защиты, а с другой — не могла устоять перед подарками и вниманием матери. Иногда она буквально висла у меня на шее, смотрела тем самым старым, теплым взглядом, а иногда после очередного дня с Мариной становилась чуть отстраненной, особенно когда та после работы задерживалась в коридоре, нагибалась к дочери и что-то долго шептала ей на ухо, прикрывая ладонью маленькое личико.
Однажды далеко за полночь, когда сон так и не пришел, я поднялся в детскую просто посмотреть на Софью, чтобы убедиться, что она здесь, рядом, что у меня ее еще не отняли. Я тихо открыл дверь. В комнате было полумрачно, ночник в форме зверушки отбрасывал мягкий желтый круг света. Софья спала, раскинувшись по всей кровати. На столе у окна лежал ее новый, блестящий планшет, аккуратно поставленный на подставку. А когда я наклонился поправить одеяло, то заметил, что ее ладонь сжимает что-то под подушкой. Не мягкую игрушку, а твердый, плоский предмет. Я осторожно приподнял край подушки и замер. Там лежал ее старый, дешевый планшет с потрескавшимся экраном. Тот самый, за который я не раз ее ругал, напоминая беречь вещи. Я на секунду застыл, всматриваясь в эту странную картину: новая дорогая вещь на столе и старый, убитый временем планшет под подушкой, как секретный талисман. Я не понимал, зачем она его прячет, когда рядом столько нового и яркого. Решил, что это просто детская привязанность к привычной вещи, к запаху, к ощущениям. Мысленно вздохнул, аккуратно опустил подушку обратно и тихо вышел. Тогда я еще не знал, что именно этот потрепанный планшет станет тем самым секретом, который перевернет нашу историю. Но уже чувствовал, как в голове клубком наматываются вопросы, на которые пока не было ответов.
Прошло несколько дней, и один из них стал тем самым всплеском, после которого иллюзия хоть какой-то нормальной жизни окончательно рухнула. В тот день я, как всегда, пришел заранее к воротам гимназии. По дороге домой в голове уже прокручивал, как мы с Софьей будем вместе месить тесто на ее любимый шоколадный пирог, я ей обещал, она радовалась. Но вот звонок отгремел, дети начали выходить, а ее все не было. Прошел один урок, второй. Я стоял у ворот, словно прирос, ледяной комок медленно полз от желудка к горлу. В конце концов я не выдержал, позвонил в приемную гимназии, и там спокойным голосом сообщили, что маму девочки они видели, Марина забрала Софью раньше, все в порядке. От этого слова «в порядке» меня словно ударило током. Марина ничего мне не сказала, ни слова. Я тут же начал звонить ей, один раз, второй, третий. Телефон молчал. Время тянулось густо, как холодный кисель. Прошло сначала немного, потом еще, стрелки часов уползли далеко за привычное время. Я ходил по гостиной от окна к двери, от двери к столу, сердце билось где-то в горле. В голове вспыхивали самые страшные картины. Только к позднему вечеру я услышал во дворе звук машины. Дверь хлопнула, и в прихожую влетела Софья, смеясь, с пакетом, полным ярких безделушек, воздушных шариков и каких-то сувениров из парка аттракционов. Следом вошла Марина с довольной, почти триумфальной улыбкой, словно вернулась с удачного спектакля…
Обсуждение закрыто.