Когда мы вернулись, я помог ей снять обувь в прихожей. Она уже рвалась в комнату переодеться, и в этот момент во дворе резко затормозил мотоцикл у ворот. Громко крикнули мое имя. Я выглянул и увидел курьера в униформе с большой сумкой через плечо. Он переспросил фамилию, уточнил, я ли Дмитрий, и протянул мне плотный коричневый конверт, на котором красовался логотип какой-то адвокатской конторы. Никаких привычных рекламных слоганов, только название и небольшой знак. Сердце у меня неприятно екнуло. Софья, которая стояла у меня за спиной, спросила, кто это. Я, стараясь удержать голос в ровном тоне, ответил, что, наверное, какая-то реклама или ненужные бумаги, попросил ее подняться в комнату, переодеться, а потом мы вместе пообедаем. Она убежала наверх, а я остался в прихожей, глядя на конверт, который казался неожиданно тяжелым.
Я прошел в гостиную, сел на диван, положил конверт на колени. Пальцы ощутимо дрожали, пока я распарывал край. Внутри оказался увесистый пакет документов, аккуратно скрепленных. Я взял верхний лист, бросил взгляд на первую строку и на секунду перестал дышать. Там черным по белому было написано, что это исковое заявление о расторжении брака. Мир словно качнулся, в ушах зазвенело. Я перечитал еще раз, будто надеясь, что ошибся, но нет. В графе «истец» значилась Марина, в графе «ответчик» — я. А дальше шел стандартный канцелярский текст о том, что муж якобы полностью провалил свои супружеские обязанности.
У меня в животе сжался тугой комок. Я столько лет отдавал всего себя этому дому, этой семье. По просьбам Марины ушел с работы, когда у нее пошел рост по карьерной лестнице. Именно она настояла, чтобы кто-то один сосредоточился на доме и ребенке. Я заботился о Софье, занимался уроками, кружками, уборкой, меню, всеми мелочами, которые обеспечивают тот самый уют, которым она потом хвасталась коллегам. И теперь чтение каждого нового абзаца этого иска било по мне как по живому. Марина в документе просила не просто расторгнуть брак. Она требовала, чтобы нашу дочь оставили только с ней, а меня лишили права участия в воспитании. Ссылалась на то, что я якобы эмоционально нестабилен, склонен к вспышкам и не способен обеспечить ребенку нормальные условия. Кроме того, она заявляла, что все имущество, включая дом, куплено на ее деньги, что я финансово никак не участвовал, и поэтому все должно остаться ей одной. У меня подкосились ноги, я опустился на холодный пол. Бумаги рассыпались по ковру. И только тогда до меня в полной мере дошло, почему она была такой холодной последние месяцы. Это был не просто усталый характер, это оказался тщательно выверенный план.
В этот момент дверь хлопнула. Марина вернулась раньше обычного. Она остановилась в проеме гостиной, посмотрела на меня, сидящего на полу среди разбросанных листов. У нее на лице не мелькнуло ни удивления, ни стыда, только спокойная, ледяная оценка ситуации. Я с трудом выдавил вопрос, что все это значит, что за бумаги, зачем так. Голос у меня дрожал, словно я простыл. Она сняла туфли на каблуке, аккуратно поставила их в сторону, медленно подошла, чуть наклонилась, чтобы мельком взглянуть на титульный лист. Равнодушно повела плечом и сказала, что это значит ровно то, что там написано: она не хочет больше жить со мной, я якобы провалился и как муж, и как отец. Я переспросил, почти шепча, не веря, напомнил, что все эти годы тащил на себе дом и Софью, отказался от своей работы по ее просьбе, держал на себе все хозяйство. Она усмехнулась, спросила, называю ли я этим словом заботу то, что только и делаю, что трачу ее деньги. Сказала, что Софье нужен другой отец, нормальный, состоявшийся, а не бесполезный кухонный плакса, который умеет только готовить и мокнуть под краном. Я сорвался, начал кричать, повторял, что дом, вещи, наша дочь — не ее личные трофеи. Что она не имеет права забрать их у меня. Голос сорвался до истерики. Марина присела чуть ниже, чтобы наши глаза были на одном уровне. И я впервые увидел в ее взгляде не просто раздражение, а настоящую ненависть. Тихо, почти шепотом, который звучал страшнее крика, она сказала, что как раз может и что именно это и собирается сделать. Добавила, что ее адвокат уже подготовил все нужные доказательства и что мне не достанется ничего. Я уйду из этого дома без копейки, словно чужой, который здесь случайно задержался. Она выпрямилась, поправила пиджак, бросила быстрый взгляд на лестницу, проверяя, не слышит ли нас Софья, и напоследок холодно предупредила, чтобы я готовился к тому, что даже собственная дочь в суде будет говорить, какой я плохой отец, потому что так, по словам ее юриста, надо для дела.
Когда она ушла в спальню, меня словно прибило к полу. Я понял, что Марина хочет не просто развода. Она хочет разрушить меня как мужчину и как отца, стереть из жизни дочери.
Этой ночью я почти не сомкнул глаз. Марина заперлась в нашей общей комнате, а я забрался в детскую и просидел там до рассвета на стуле возле кровати Софьи. Слушал ее ровное дыхание, смотрел на растрепанную челку, на мягкие игрушки вокруг, пока по лицу текли слезы, которые я даже не пытался вытирать. В голове крутилась одна и та же мысль: каким образом Марина вообще осмелится может говорить суду, что Софья выступит против меня. Что они ей в голову успели наговорить? Что ребенка, который всегда тянулся ко мне, можно так легко от меня оторвать?
Утром Марина вела себя так, будто вчерашнего вечера не было вовсе. Подняла Софью, выбрала ей одежду, помогла заплести волосы, сама отвезла в гимназию. Со мной за все это время не обменялась ни словом. Когда дочь спросила, почему у меня такие красные глаза, Марина спокойно, почти ласково ответила, что папа просто не очень хорошо себя чувствует, устал. Как будто речь шла о легкой простуде, а не о том, что она только что воткнула мне нож в спину.
Как только они уехали, меня наполнила не только боль, но и панический страх. Я понимал, что если ничего не делать, меня сотрут из жизни Софьи официальным решением суда. Я открыл ноутбук и начал искать в интернете адвокатов по семейным делам. Быстро выяснилось, что консультации стоят приличных денег. Везде просили авансы, гонорары, оплату за каждую встречу, а у меня не было почти ничего. Все годы Марина давала мне аккуратную сумму на продукты и расходы на ребенка. Там не было возможности что-то отложить. Единственной настоящей подушкой безопасности у нас был совместный счет, семейный резерв на черный день. Я вытащил телефон, открыл приложение банка, ввел пароль. Сердце громко бухало в груди, когда загрузилась страница, но вместо ожидаемой суммы я увидел слово, от которого подкосились ноги. Там стоял ноль. Счет был пуст. Я обновил страницу несколько раз, надеясь на сбой, но ноль никуда не исчезал, словно черное пятно на белом листе. На этом счете должны были лежать те самые накопления за многие годы работы Марины, там должно было быть несколько миллионов. Я открыл историю операций и увидел, как в течение последних месяцев она регулярно снимала крупные суммы и переводила их на какой-то другой счет, о котором я раньше даже не слышал. Последний перевод был сделан всего за несколько дней до того, как пришел конверт с иском. Марина не просто уходила, она ушла, заранее лишив меня любого шанса защищаться.
Я сидел перед экраном, уставившись на это чужое, ледяное слово про пустой счет. И только через какое-то время до меня дошло, что кроме этого у нас в доме почти нет наличных. Я вскочил, словно меня подбросило. Пошел на кухню, открыл ящик под столешницей, где раньше лежали деньги на крупные покупки, на случай неожиданных трат. Там валялась только одинокая чековая книжка да пара старых квитанций. Никакой сложенной купюры, никакой аккуратной пачки, которую я столько лет считал семейным запасом. Я почти не думая, полез в шкаф в спальне, проверил коробку из-под зимних ботинок, где у меня лежало немного отложенных наличных, которые я время от времени подрабатывал, помогая соседу с его небольшим шиномонтажом. Но и там было пусто. Коробка была аккуратно сложена и убрана так, будто ее специально поставили на место после того, как забрали самое главное. Я сел на край кровати, уронив руки между колен, и впервые за долгое время почувствовал не просто обиду, а животный, холодный страх. Страх не перед тем, что останусь один, а перед тем, что у меня действительно не останется ни копейки и ни одного законного инструмента, чтобы защитить себя и право на ребенка.
Я набрал номер Марины. Палец дрожал на экране. Гудки шли долго, потом связь оборвалась. Я набрал снова, снова. В какой-то момент телефон выдал короткий сухой сигнал, и пришло сообщение, короткое как удар, в котором она писала, что все вопросы теперь только через ее адвоката, что личные звонки считать давлением и попыткой вмешаться. Внизу аккуратно был указан номер и электронная почта человека по фамилии Чернов. Еще одна фамилия, которая потом въестся мне в память. Я положил телефон на тумбочку, прошел в гостиную и просто сел на пол, опершись спиной о диван, как ребенок. И в таком положении просидел какое-то время, пока мысли в голове, вместо того чтобы как всегда хаотично носиться, вдруг начали упорядочиваться. Я понял простую вещь, которую до этого отказывался признавать: Марина готовилась к этому не день и не неделю. Она давно выстраивала юридическую и финансовую картину так, чтобы на бумаге я выглядел беспомощным нахлебником, а она — единственной кормилицей и разумной стороной, у которой все под контролем. Сидеть и плакать можно было сколько угодно, но от этого ничего не менялось. Я поднялся, вытер лицо рукавом, снова сел к ноутбуку и начал искать не просто статьи про развод, а конкретно адвокатов по семейным делам в городе. Я читал одно объявление за другим, где бодрые лица в дорогих костюмах обещали выиграть любой процесс. Но почти везде первым делом шла строка о гонорарах, предоплате, почасовой оплате консультаций. Сумма, которая в нынешних условиях казалась мне неподъемной. В голове стучало одно и то же: без адвоката меня разорвут, с адвокатом у меня нечем будет ему заплатить.
Я вспомнил про Андрея, старого знакомого еще по прежней работе, того самого, с которым мы когда-то сидели за одним столом в офисе, пока Марина не убедила меня, что семье будет лучше, если я уйду и сосредоточусь на доме и ребенке. Андрей всегда отличался тем, что умел связываться с нужными людьми, и при этом оставался человеком. Я набрал его номер, готовясь услышать раздраженное «я на работе», но он взял трубку почти сразу. Я попытался говорить спокойно, но голос все равно дрогнул, когда я совсем коротко описал, что происходит, сказал, что мне срочно нужен толковый адвокат по семейным делам, а денег почти нет. На том конце повисла пауза, а потом Андрей сказал своим привычным, чуть хриплым голосом, что у него есть один знакомый юрист, не самый блестящий по рекламным счетам, но очень упрямый и, что сейчас важнее всего, честный. Предупредил, что тот работает не за спасибо, но иногда идет навстречу, если видит, что человека откровенно топит. Он продиктовал адрес небольшой конторы недалеко от центра, фамилию — Харламов — и добавил, что если уж этот человек берется за дело, то бьется до конца, даже когда все машут рукой. Я поблагодарил, пообещал как-нибудь объяснить подробнее, что там у меня за сериал в жизни начался, и уже спустя минуту стоял в прихожей с курткой в руках. Потом вспомнил, что скоро надо будет забирать Софью, проверил время, прикинул, что успею съездить хотя бы познакомиться, а потом уже поеду в гимназию.
Контора Харламова располагалась на первом этаже старого кирпичного дома, сейчас подновленного, но все равно с теми самыми скрипучими ступеньками и тяжелой дверью, которую надо было толкать плечом. Внутри было не как в тех глянцевых офисах, картинками которых пестрели сайты. Вместо стеклянных перегородок и дорогой мебели здесь стояли простые столы, высокий стеллаж с папками и книгами. На стене висели несколько скромных дипломов в простых рамках, а в углу стоял старый, но тщательно протертый кожаный диван, на котором явно много кто пережидал сложные моменты своей жизни. За столом у окна сидел невысокий мужчина лет пятидесяти с чем-то, с седыми висками и внимательными глазами. Он поднял голову, когда я вошел, спросил, по записи ли я. Я честно признался, что звонить не успел, что ситуация срочная. Он взглянул на часы, вздохнул и, к моему удивлению, предложил присесть, сказал, что у него как раз клиент задерживается и есть немного времени. Я сел напротив, положил на стол тот самый толстый конверт с копией иска, который до сих пор жёг мне руки, и сумел только выдавить, что, похоже, меня собираются лишить не только дома, но и дочери…
Обсуждение закрыто.