Мы вышли на улицу уже не держась за руки, а просто рядом, как будто оба пытались привыкнуть к новому воздуху. Харламов перед тем как уйти сказал, что это еще не конец всех процедур, что впереди будет возня с имуществом, проверки, возможно, новые заседания по уже другим делам, что Марине и Воронцову, скорее всего, придется отвечать за то, что всплыло, а мне — учиться жить дальше без этой постоянной войны. Но главное уже случилось: суд увидел, кто на самом деле кем пытался манипулировать, и Софья по сути спасла не только меня, но и сам процесс от превращения в спектакль, за который уже все было решено заранее. Мы пожали друг другу руки. Он еще раз попросил меня не забывать о собственной ответственности, о том, что теперь мне придется быть не только пострадавшим, но и настоящим, устойчивым взрослым для дочери. И ушел по своим делам, такой же невысокий, спокойный, с портфелем, в котором лежали жизни многих людей.
Дальше была долгая, неровная дорога. Мы с Софьей переехали в небольшую, но светлую квартиру ближе к центру. Дом я в итоге не удержал полностью, часть имущества продали, часть разделили. Зато в этой новой квартире не было ни старых криков, ни тяжелых шагов по лестнице, ни запаха чужих духов, которые въелись в стены. Я долгое время ходил вокруг своей обиды как вокруг старого пня, то пытаясь выкорчевать, то обходя стороной. Устроился сначала на подработке, потом потихоньку начал делать то, что всегда у меня получалось лучше всего, — готовить. Соседка внизу разрешила пользоваться ее крошечной коммерческой кухней, и через какое-то время у меня появился маленький, но честный бизнес по приготовлению домашней еды на заказ. Не ресторан, не модное место, но своя работа, где я наконец перестал чувствовать себя нахлебником.
Марину я видел еще несколько раз в рамках встреч с Софьей. Первые из них проходили при участии сотрудников опеки. В ней было много злости, много попыток взять реванш. Потом, когда стало понятно, что прежняя схема не вернется, ее злость начала постепенно превращаться в холодную усталость. Я не знаю, что с ней было сложнее всего: потеря денег, репутационные проблемы или то, что ее собственный ребенок не поддержал ее игру до конца.
Про Воронцова я слышал только по словам Харламова, что против него начали проверку, что несколько его заключений по другим делам тоже подняли на свет, что в профессиональном сообществе его фамилия стала звучать не как пример для подражания, а как предупреждение. Я не радовался, не злорадствовал, просто отмечал: про таких людей часто говорят, что рано или поздно они сами подставляются под тот самый удар, которого не ожидали.
Софья росла, и чем больше времени проходило, тем отчетливее я видел, как тот день в суде с планшетом в руках стал для нее не только подвигом, но и тяжелой ношей, которую ребенку не должен был никто навешивать. Иногда она просыпалась ночью, приходила на кухню и садилась напротив. Мы молча пили чай. Однажды, когда все уже более-менее устаканилось, она тихо спросила, не злюсь ли я на нее за то, что она отняла у меня иллюзию того, что мама хоть немного меня любила. Я долго подбирал слова, потом сказал, что если кого и надо винить, то взрослых, которые сделали ребенка свидетелем того, чего он видеть не должен. Она в этой истории была единственным человеком, который решился сказать правду вслух, даже когда все вокруг привыкли к удобной лжи.
Однажды, когда мы с ней шли по парку, где когда-то сидели с термосом и боялись будущего, Софья вдруг остановилась, взглянула на меня снизу вверх и спросила, правда ли, что если бы не тот старый планшет, все могло бы пойти иначе. Я улыбнулся, погладил ее по волосам и сказал, что да, могло. Но дело не только в железке. Дело в том, что нашлась девочка семи лет, которая не побоялась воспользоваться тем, что у нее было, чтобы взрослые наконец перестали делать вид, будто все у них по закону. И добавил, что планшет мы можем когда угодно выкинуть, а вот ту решимость, с которой она вошла в зал, я бы хотел, чтобы она никогда из себя не выкидывала, просто потом направляла ее не на войну, а на свою жизнь.
Старый потрепанный планшет до сих пор лежит у нас дома, в ящике комода. Мы иногда шутим, что это наша семейная реликвия, не амулет и не икона, а напоминание, что правда иногда может прятаться в самых простых и неприметных вещах. И что ни один блестящий новый экран, ни одна вылизанная серая папка с красивыми печатями не заменит голос ребенка, который однажды встанет посреди зала и спокойно скажет, что король голый, а за его плащем давно торчат чужие грязные руки. И каждый раз, когда мне становится особенно страшно или одиноко, я вспоминаю, как в тот день Софья подняла этот старый планшет над головой и сказала, что взрослые тоже могут врать суду. И понимаю, что, какой бы тяжелой ни была дорога, мы все-таки выбрались на ту сторону, где жить можно с открытыми глазами, а не сквозь чей-то заранее написанный сценарий.
Обсуждение закрыто.