Виктор встал и подошел к окну. За стеклом темнел заброшенный сад, голые ветви деревьев царапали небо, как пальцы мертвецов. Он думал о том, что услышал, и пытался сложить это в цельную картину.
— Вы сказали, он видит слабости, — произнес он, не оборачиваясь. — Что он увидел в моей дочери?
Греков помолчал, прежде чем ответить.
— Я не знаю деталей. Но Аркадий однажды обмолвился, что Аня — идеальная жертва. Сказал, что она сама ищет того, кто будет её контролировать. Что это у неё в крови.
Виктор закрыл глаза. Слова Аркадия из кабинета зазвучали в его голове снова. О Лидии. О том, как она боялась мужа. О том, как плакала ночами.
— Он говорил мне то же самое, — сказал Виктор тихо. — Говорил, что похож на меня.
Он обернулся и увидел, что Греков смотрит на него с непонятным выражением.
— Это правда? — спросил тот осторожно.
Виктор молчал долго. Огонь потрескивал в камине, отбрасывая дрожащие тени на стены. Когда он наконец заговорил, его голос был хриплым.
— Я никогда не бил жену, — начал он. — Никогда не повышал на неё голос. Я был идеальным мужем на бумаге. Уважаемый хирург. Достойная зарплата. Непьющий, негулящий. Все говорили Лидии, как ей повезло.
Он вернулся к креслу и сел, глядя на свои руки.
— Но я контролировал каждый её шаг. Решал, что она будет есть, что носить, с кем дружить. Она хотела работать — я говорил «нет». Твоё место дома. Она хотела поехать к сестре — я говорил «нет». Ты нужна мне здесь. Она хотела родить второго ребёнка — я говорил «нет». Одного достаточно.
Он сжал кулаки.
— Я делал это с любовью, с заботой. Я знал лучше. Я был умнее, опытнее, сильнее. Она должна была слушаться, потому что я желал ей добра. Так я думал. Так я себя оправдывал.
— Что случилось с ней? — спросил Греков тихо.
— Она заболела на сороковом году жизни. Врачи говорили — сердце. Но я сам врач, и я знаю, что сердце тут ни при чём. Она просто перестала хотеть жить. Перестала есть, перестала спать. Угасала на глазах, и я ничего не мог сделать. Или не хотел видеть.
Виктор поднял голову.
— Она умерла в пятьдесят два года. В нашей спальне, в нашей постели. Я пришёл с работы и нашёл её. Она улыбалась. Впервые за много лет.
Тишина заполнила комнату, нарушаемая только треском огня.
— Аня не плакала на похоронах, — продолжил Виктор. — Я думал, она слишком потрясена. Но потом понял — это была не скорбь. Это было облегчение. Мать освободилась, и Аня была за неё рада.
Он посмотрел на Грекова прямым взглядом.
— После смерти Лидии я нашёл её дневники. Тридцать лет записей. Каждый день. Тысячи страниц о том, как она несчастна. Как боится меня. Как ненавидит свою жизнь. Как мечтает сбежать, но некуда. Как молится о смерти.
Его голос сломался.
— Я прочитал их все. Каждое слово. И понял, что убивал её все эти годы. Медленно, незаметно, с любовью в сердце. Убивал, даже не замечая.
Греков протянул ему бокал с коньяком. На этот раз Виктор взял и выпил одним глотком.
— Аркадий прав, — сказал он. — Аня выросла в доме, где любовь означала контроль. Где забота означала подчинение. Она не знала другого. Когда она встретила его, она узнала знакомое. Почувствовала себя дома.
— Это не делает вас виноватым в том, что он с ней делает, — сказал Греков.
— Нет, — согласился Виктор. — Но это делает меня ответственным за то, что она оказалась беззащитной. Я научил её принимать насилие за любовь. Я создал жертву, которую он нашёл.
Он встал, и в его глазах была новая решимость.
— Но я ещё могу это исправить. Не могу вернуть годы, которые отнял у Лидии. Не могу отменить то, чему научил Аню. Но могу вытащить её оттуда. Могу дать ей шанс на другую жизнь.
— Как? — спросил Греков. — У него деньги, связи, юристы. У вас ничего.
— У меня есть вы, — сказал Виктор. — Вы знаете людей. Знаете, где искать. У меня есть медицинские знания, я понимаю, что он с ней делает. И у меня есть то, чего нет у него.
— Что?
— Мне нечего терять.
Греков смотрел на него долго, и что-то менялось в его лице. Страх уступал место чему-то другому. Может быть, стыду. Может быть, решимости.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я помогу. Но вы должны понимать, на что идёте. Если мы проиграем, Аркадий уничтожит нас обоих, и Аню заберут туда, откуда не возвращаются.
— Если мы не попытаемся, она уже не вернётся, — ответил Виктор.
Греков кивнул и достал телефон.
— У меня есть человек в прокуратуре. Честный, насколько это возможно сейчас. Следы препаратов в её крови, показания свидетелей, записи камер наблюдения… В доме есть камеры, но доступ только у Аркадия.
Греков покачал головой.
— Прислуга запугана, они не заговорят. А врачи, которые выписывают ей рецепты, куплены с потрохами.
— Должен быть кто-то, — настаивал Виктор. — Кто-то, кто видит, что происходит, и не может с этим жить.
Греков задумался.
— Есть домработница, — сказал он медленно. — Зоя. Она работает там с самого начала, ещё при первой жене. Я видел, как она смотрит на Аркадия, как будто хочет сказать что-то, но боится.
— Вы можете с ней связаться?
— Попробую, но это опасно, если Аркадий узнает…
— Рискните, — сказал Виктор. — Ради моей дочери. Ради вашего долга.
Греков посмотрел на него и кивнул.
— Я позвоню вам завтра к вечеру. Оставайтесь в городе, но не показывайтесь возле особняка. Пусть Аркадий думает, что вы уехали.
Виктор протянул ему руку. Греков пожал её, и в этом рукопожатии было больше, чем формальное соглашение. Это было искупление двадцатилетнего долга.
— Спасибо, — сказал Виктор.
— Не благодарите, — ответил Греков. — Ещё ничего не сделано. И может не получиться.
— Получится, — Виктор направился к двери. — Другого варианта у нас нет.
Он вышел в холодную ночь и побрёл по пустой улице в поисках такси. В его голове звучали слова из дневников Лидии, которые он помнил наизусть, хотя хотел бы забыть: «Сегодня он снова сказал «нет». Я просила о малом. Всего один день у сестры. Но он знает лучше. Он всегда знает лучше. Я больше не спрашиваю себя, люблю ли его. Я спрашиваю, когда это закончится, и боюсь ответа»…
Обсуждение закрыто.