Женщина пренебрежительно махнула рукой, чуть не упав при этом. «Знаешь, сколько таких в очереди на усыновление? Никому они нахрен не нужны. Пусть забирают, мне легче будет».
Она снова опустилась на стул, налила себе из стоящей рядом бутылки в стакан с отбитым краем. Рука заметно тряслась. Оксана стояла, не находя слов.
Она пыталась представить себе, как эти дети выживали здесь, в этом царстве разрухи и безразличия. Как Назар, восьмилетний мальчик, ухаживал за младенцем, искал еду, защищал брата от пьяных приступов агрессии матери. Женщина, Олеся, если верить Назару, вдруг подняла глаза, с неожиданной ясностью глядя на Оксану.
В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на осмысленность. «А ты чего тут в золоте ходишь?» Она окинула взглядом простую, но аккуратную одежду Оксаны, ее кожаные сапоги, сумку.
«Может, купишь у меня Ваньку?» «Его зовут Богдан», — тихо произнес Назар, но мать не обратила внимания. «Я серьезно», — продолжала она, и голос ее приобрел деловые нотки, так неуместно звучащие в окружении упадка.
«Он все равно орет ночами, молока у меня нет, а смесь дорогая. Ты вот приодета, квартира, поди, есть. Возьми мальца, а? Я недорого возьму».
Оксана задохнулась от возмущения. Ужас и гнев смешались в ее груди, затрудняя дыхание. Эта женщина, давшая жизнь двум прекрасным детям, предлагала продать собственного сына, как ненужную вещь.
«Вы… вы в своем уме?» — голос Оксаны дрожал. «Это же ваш ребенок, ваша плоть и кровь». Олеся пожала плечами, отпив из стакана.
«А что такого? Не прокормлю я его все равно. Если органы опеки заберут, то в детдом пойдет, а там что? Хуже будет. А ты, баба, вроде нормальная, не наркоманка, не алкашка».
Она хрипло рассмеялась. «Считай, для него же стараюсь. Жизнь человеческую спасаю». В этот момент Оксана поняла, насколько глубоко может пасть человек — до такой бездны, что даже материнский инстинкт, самый сильный и древний, растворяется без следа.
Она взглянула на Назара, молча стоявшего рядом, и увидела в его глазах странную смесь стыда и смирения. Ребенок стыдился за свою мать сильнее, чем она сама. В голове Оксаны мелькали разные варианты: вызвать полицию прямо сейчас, забрать детей насильно.
Но она понимала, что все эти импульсивные действия могут только усложнить ситуацию. Органы опеки работают по своим правилам, и прежде чем дети могли бы оказаться у нее — если вообще оказались бы, — им пришлось бы пройти через систему, которая могла разлучить братьев навсегда. «Я…» Она сглотнула комок в горле.
«Я могу вернуться через два дня. Привезу деньги. Но вы должны быть готовы написать отказ. Официальный, с заверением».
Олеся мгновенно оживилась, словно почуяла добычу. «Сколько?» Она подалась вперед, в глазах зажглась искра алчности. «Две тысячи гривен», — быстро произнесла Оксана, называя сумму, которая была у нее в кошельке, помимо отложенных на покупки для детей.
«Сейчас могу дать задаток». «Четыре тысячи», — хрипло произнесла Олеся, но уже без особой убежденности. «Две», — твердо повторила Оксана.
«Плюс я не буду обращаться в полицию по поводу того, что ваши дети были оставлены без присмотра». Это был блеф, и она знала это — не могла она не заявить о случившемся. Но Олеся, видимо, поверила.
«Ладно», — она махнула рукой. «Давай бумагу, напишу». Оксана достала из сумки блокнот и ручку, всегда лежавшие при ней.
Олеся неровным почерком нацарапала несколько строк — расписку о получении денег и обещание подписать официальные документы об отказе от родительских прав. Оксана не была уверена, имеет ли эта бумага хоть какую-то юридическую силу, но сейчас это было неважно. Вытащив из кошелька несколько купюр, она положила их на стол.
Олеся сгребла их с неожиданным проворством, будто боялась, что деньги испарятся. «Приходи через два дня», — она уже была занята пересчетом банкнот. «Только с собой бери побольше. И смотри, не обмани, я ведь мать, могу и передумать».
Оксана почувствовала, как внутри все сжимается от отвращения. Эта женщина использовала материнство как инструмент шантажа, перечеркивая сам смысл этого священного слова. «Назар», — она повернулась к мальчику, — «собери необходимые вещи. Ты поедешь с нами, о твоем брате я позабочусь».
Мальчик бросил неуверенный взгляд на мать, словно ожидая возражений, но Олеся только махнула рукой. «Иди, иди, меньше ртов, легче жить». Назар исчез в глубине квартиры и вернулся через минуту с потрепанным рюкзаком, в котором что-то негромко стукнуло.
Оксана догадалась: игрушки для брата, последнее, что у них осталось. «Мы уходим», — Оксана произнесла это скорее себе, чем Олесе, которая уже не обращала на них внимания, сосредоточившись на бутылке. Они вышли из квартиры, и Назар закрыл за собой дверь с неожиданной бережностью.
Оксана заметила, как дрожали его пальцы, и поняла: даже этот дом, эта нора отчаяния, была для него родным местом — единственным, что он знал. «Все будет хорошо», — произнесла она, спускаясь по лестнице и крепко держа Назара за руку. «Обещаю тебе».
Мальчик кивнул, но ничего не сказал. В его глазах застыло выражение человека, который давно разучился верить обещаниям взрослых. Человека, который знает, что любое «хорошо» временно, что любая доброта имеет свою цену и свой срок.
Выйдя из подъезда, Оксана с Богданом на руках и Назаром, прижимавшимся к ее боку, глубоко вдохнула свежий воздух, который казался спасением после удушливой атмосферы той квартиры. Но в душе ее бушевала буря. Мысли путались, сердце колотилось.
Что она натворила? Пообещала выкупить ребенка у родной матери, вступила в сделку с женщиной, потерявшей все человеческие черты. И что теперь?
Обсуждение закрыто.