Под «другими» подразумевалась Евгения, хотя именно она приезжала и помогала, пока Алена с Константином копили на квартиру и жаловались на усталость от жизни.
Переезду предшествовали месяцы давления, замаскированного под заботу: «Мама, тебе тяжело по лестнице, тебе нужен профессиональный уход, мы все устали, это несправедливо, что все на нас». Надежда Леонтьевна ушла не сопротивляясь, с прямой спиной и тихой решимостью, с какой делала все в своей жизни, понимая, что не может вечно стоять на страже, но готовясь к тому, что ее отъезд неминуемо развяжет руки семье.
И вот теперь, спустя два с половиной месяца, Евгения везла Лизу через весь город на очередное занятие, а девочка отбивала ритмы на коленях и напевала тему из «Лебедя», которую разучивала последний месяц.
«Мам, а баба Надя там будет?» — «Нет, зайка, она теперь живет в другом месте, помнишь?» — «Может, она вернулась? Она же говорила, что скучает по своей комнате, по нашей комнате». Евгения промолчала, не зная, что ответить.
Еще до того, как они подъехали к дому, она почувствовала: что-то не так; запах ремонта пробивался даже через закрытые окна машины: свежая краска, опилки, резкий химический дух, который говорил о больших деньгах, потраченных без ведома бабушки.
Войдя в дом, они обнаружили пленку на мебели в коридоре, картонные коробки вдоль стены, строительную ленту на дверях — вежливый способ сказать «сюда не ходи». Лиза пошла на цыпочках, как в музее, инстинктивно стараясь не мешать.
Через заднее окно, выходящее на участок, открывался вид на двор: земля разрыта и переложена, на месте газона вырезан большой прямоугольник, по краям опалубка, арматура, стопки тротуарной плитки.
Полноценный бетонный бассейн в процессе строительства, рядом каркас будущей беседки. «Мам, это для нас?» — в голосе Лизы было столько надежды, что Евгения в этот момент возненавидела всех своих родственников спокойно, отчетливо, с кристальной ясностью.
«Нет, зайка, пойдем в музыкальную комнату». Увлажнитель работал, подставка для нот стояла на месте, на полках теснились старые ноты с пожелтевшими страницами — все как прежде, кроме одного. Угол, где всегда хранился футляр с виолончелью, был пуст; не перемещено, не убрано, просто пусто.
Лиза замерла на пороге, а потом медленно подошла к тому месту, заглянула за кресло, проверила полку, опустилась на колени и посмотрела под стол, так, будто инструмент мог упасть и закатиться, будто никто не заметил. «Мам…» — она обернулась, глаза блестели, но она ничего не позволяла себе: ни слезинки, ни всхлипа. — «Баба Надя передумала? Забрала к себе?»…
Обсуждение закрыто.