В спальне обнаружилась последняя деталь картины. Раскладушка. Узкая, армейского типа, застеленная клетчатым пледом. Рядом на стуле были разложены вещи свекрови: кофты, юбки, белье. Лариса Семеновна собиралась спать здесь. В одной комнате с ней и Виктором.
Полина стояла посреди своей квартиры — той самой, которую отец подарил ей 15 лет назад со словами «это твоя подушка безопасности» — и смотрела на всё это совершенно спокойно. Они зашли дальше, чем она думала. Детская кроватка означала, что они не собирались уходить. Раскладушка в спальне означала, что свекровь планировала контролировать каждый ее вздох. Розовые стены вместо изумрудных означали, что они уничтожали всё, что было ее.
«Отвратительный вкус, — вспомнила она слова свекрови. — Глазки будет резать». Они даже не скрывали презрения. Решали за нее, кроили ее жизнь, как дешевую ткань, и были уверены, что она проглотит и это.
Но главным чувством сейчас был не гнев, не обида, не боль. Это было спокойное, почти веселое удовлетворение. Они сами рыли себе яму, старательно и с энтузиазмом, не подозревая, насколько глубокой она окажется.
Полина достала телефон и сделала несколько снимков: комната с малярами, ободранные обои, кроватка в упаковке, раскладушка в спальне. На всякий случай. Потом убрала телефон и громко кашлянула, обозначая свое присутствие.
Первой ее услышала свекровь. Она выплыла из кухни, вытирая руки о фартук Полины — тот самый, с надписью «Лучший повар», который она когда-то привезла из поездки в Львов. На лице Ларисы Семеновна мелькнуло секундное замешательство, но тут же сменилось привычным выражением хозяйки положения — тем самым, которое она 30 лет носила в заводской столовой, командуя поварами и посудомойками.
— О, Полинка вернулась. — Голос прозвучал так, будто Полина была гостьей в собственном доме. — А мы тут уютно обживаемся. Ты не представляешь, какой бардак у тебя был. Хорошо, что я приехала, навела порядок.
Полина молчала, и это молчание повисло в воздухе, как предгрозовая духота.
— Мальчики уже заканчивают, — Лариса Семеновна кивнула в сторону гостевой. — Розовый — для девочки, успокаивающий. Твой зеленый — это же ужас какой-то, у ребенка от такого цвета глазки бы резало. Врачи говорят, нельзя яркие цвета в детской. Хорошо, что я вовремя вмешалась.
— Какие врачи?
— Чего? Какие врачи сказали про цвета? — Лариса Семеновна моргнула, не привыкшая к тому, что ее утверждение требует доказательств, и махнула рукой с раздражением. — Да какая разница, какие? Все знают, что яркое вредно. Ты лучше вещи свои разбери, я тебе в спальне место освободила, в шкафу три полки.
— Три полки, — повторила Полина без выражения.
— Ну а чего ты хотела? Улечке нужно куда-то детское складывать, мне свое. Потерпишь немного, ты же понимаешь ситуацию.
Из комнаты выплыла Ульяна, поддерживая поясницу, с видом страдалицы, хотя до родов оставалось еще два месяца, и живот, при всей его внушительности, вряд ли так уж давил на позвоночник. Халат Полины, шелковый, привезенный из командировки в Турцию, сидел на ней как чужой: рукава были коротковаты, пояс едва сходился.
— О, Поля, привет! — Голос приторно-сладкий, с той особой интонацией, которая появлялась у Ульяны каждый раз, когда она хотела что-то получить. — Когда ехала? Ты извини, что мы тут без тебя начали, но врач сказал, мне нельзя волноваться. А маляры только сегодня могли.
Она погладила живот. Этот жест стал ее главным аргументом, ее щитом и мечом одновременно.
— Комната будет чудесная, светленькая, спокойная. Для малышки самое то.
— Для твоей малышки, — уточнила Полина.
— Ну да, а для чьей еще? — Ульяна хихикнула и тут же осеклась, наткнувшись на взгляд невестки.
Полина смотрела на них обеих: на свекровь в своем фартуке, на золовку в своем халате — и думала о том, как легко они вписали ее в свой сценарий. Роль была простая: покорная жена, которая потерпит, которая поймет, которая подвинется. Четыре года они репетировали этот спектакль, а она, дура, играла по их нотам.
Щелкнул замок входной двери.
— Мам, я всё купил! — Голос Виктора из прихожей. — Фарш взял свиной, как ты любишь, для вареников. И сметану.
Он появился в коридоре с пакетами из «АТБ», увидел Полину и расплылся в улыбке. В той самой, которую она когда-то считала искренней, а теперь видела насквозь.
— Полинка, ты уже дома! Вот это сюрприз! — Он бросил пакеты и обнял ее за плечи, не замечая, что она стоит неподвижно, как манекен. — А мы тут готовим семейный вечер. Всё вместе, как я и хотел.
— Как ты хотел, — повторила она.
— Ну да. Смотри, как здорово получается. Мама с Улькой здесь. Квартиру мамину сдали — 22 тысячи гривен в месяц, между прочим. Ульке скоро рожать, а тут до роддома 10 минут. Мама поможет с малышом. Все в выигрыше.
Он говорил с энтузиазмом человека, который искренне верит в собственную гениальность. И Полина вдруг поняла, что за четыре года брака так и не узнала этого мужчину. Она видела перед собой 32-летнего менеджера по продажам стройматериалов, который до сих пор спрашивает у мамы, какие носки надеть.
— Витя, — сказала она очень спокойно, — вы всё решили. Без меня.
— Ну… — он замялся. — Мы хотели тебя обрадовать. Сюрприз, понимаешь? Сюрприз. Да. Ты приезжаешь, а тут уже всё готово, детское почти сделано, мама борщ варит.
— А моя комната?
— Какая твоя? Гостевая, которую я оформляла. Обои из Киева заказывала, светильники подбирала.
Виктор махнул рукой:…
Обсуждение закрыто.