Три месяца назад всё было иначе. Полина возвращалась домой после долгих переговоров, от которых гудела голова, и думала о том, что сентябрьский Харьков пахнет совсем не так, как летний. Вместо пыльной духоты теперь тянуло прелой листвой и дымом от костров на дачных участках за городом.
Повышение, о котором намекали еще весной, наконец оформилось в предложение возглавить логистический хаб в Одессе: зарплата на 40% выше, перспективы, о которых она могла только мечтать пять лет назад, когда только пришла в компанию рядовым диспетчером. У подъезда ее перехватила Зинаида Павловна, соседка с первого этажа, из тех бодрых пенсионерок, что знают всё обо всех и считают это не любопытством, а гражданским долгом.
— Полинка, постой-ка, — окликнула она, придерживая облезлую дверь подъезда. — Я тебе кое-что сказать должна.
— Добрый вечер, Зинаида Павловна. — Полина остановилась, хотя ноги гудели, и хотелось только одного – снять туфли и лечь.
— Муж твой сегодня приходил. С матерью своей и сестрой той, пузатой. — Старушка понизила голос, хотя во дворе никого не было. — Квартиру твою смотрели, ходили, комнаты мерили, обсуждали, кто где жить будет.
— В каком смысле мерили?
— В прямом, милая. Мать его громко так говорила, на весь подъезд слышно было: «Эту комнату Улечке отдадим, здесь детскую сделаем. А Полинка потерпит, куда денется».
Зинаида Павловна поджала губы с видом человека, который всегда знал, что добром это не кончится.
— И еще сказала, что у тебя вкус отвратительный. Комнату, говорит, перекрасить надо, ребеночку глазки резать будет этот ядовитый цвет.
Полина молчала. Ветер гнал по асфальту желтые листья, и один из них прилип к ее туфле, но она не шевельнулась.
— Ты, главное, не молчи, — продолжала соседка. — Ты им скажи, что это твоя квартира, отец тебе подарил. Я же помню, как ты въезжала, одна еще была, ремонт делала.
— Спасибо, Зинаида Павловна. — Полина, наконец, сдвинулась с места. — Я разберусь.
В тот вечер она не устроила скандала. Поднялась в квартиру, поцеловала мужа в щеку, разогрела ужин. Виктор рассказывал что-то о работе, о начальнике-идиоте, о том, что опять задержали зарплату. Она кивала и думала совсем о другом.
О том, как три недели назад он отмахнулся от разговора о переезде в Одессу: «А как же мама? Она одна совсем». О том, как месяц назад, когда Ульяна объявила о беременности, он сказал: «Ее же бросили, понимаешь? Ей помощь нужна». Как полгода назад свекровь впервые заговорила о том, что в большой квартире двоим тесно, а «у нас вон сколько комнат пустует». Теперь пазл сложился. Виктор не просто тянул с решением — он уже всё решил. С мамой. Без нее.
— Ты чего такая тихая? — спросил он, когда она убирала посуду.
— Устала просто. Переговоры были тяжелые.
— А, ну отдыхай тогда.
Он чмокнул ее в макушку и ушел смотреть футбол. Полина стояла у раковины, глядя на свое отражение в темном окне, и чувствовала, как что-то внутри нее медленно сдвигается с места, будто механизм, который годами стоял без движения, наконец заработал.
Четыре года она верила, что семья – это компромиссы, что любовь требует жертв, что если потерпеть, всё наладится. Четыре года смотрела сквозь пальцы на визиты свекрови без предупреждения, на деньги, которые Виктор отправлял матери из их общего бюджета, на его вечное «мама сказала», «мама считает», «маме виднее». Но сейчас она поняла, что терпеть больше не собирается.
На следующее утро, когда муж уехал на работу, Полина позвонила знакомому риелтору.
— Петя, помнишь, ты говорил, что у тебя есть клиент на трешку в центре, Щербаков? Да, он до сих пор ищет. Сыну на свадьбу хочет подарить? Тогда покажи ему мою….
Обсуждение закрыто.