— Абсолютно.
На следующий день заявление о возбуждении уголовного дела по факту мошенничества было подано в полицию. Маховик правосудия был запущен. Я знала, что пути назад нет. Я стояла на пороге самой страшной битвы в своей жизни. И я была готова к ней. Моя тихая семейная жизнь закончилась. Началась война, в которой я должна была победить. Ради отца. Ради сына. И ради себя.
Неделя до отъезда отца в Киев превратилась в сплошной марафон. Нужно было собрать все документы, договориться о транспортировке, найти съёмную квартиру рядом с клиникой. Я разрывалась между телефонными звонками, поездками по городу и заботой о Мишеньке, который, к счастью, не понимал всей серьёзности происходящего и радовался моему постоянному присутствию.
Игорь и его мать, видимо, узнав о поданном заявлении, на время затихли. Ни звонков, ни сообщений. Эта тишина была обманчивой и зловещей, как затишье перед бурей. Я знала, что они что-то замышляют, готовят свою линию защиты, и не сомневалась, что она будет грязной.
Мама держалась из последних сил, но я видела, как она похудела и постарела за эти недели. Каждая новая трудность, связанная с организацией поездки, выбивала её из колеи.
— Мариночка, а вдруг нам не хватит денег? — шептала она вечерами по телефону. — Кредит… Это же такая ответственность. А если что-то пойдёт не так?
— Мам, всё будет хорошо, — уверенно отвечала я, хотя у самой на душе скребли кошки. — Главное, чтобы папа был здоров. Мы со всем справимся.
Моя уверенность передавалась ей, и она немного успокаивалась. Но я-то знала, чего мне стоила эта уверенность. Ночами я почти не спала, прокручивая в голове худшие сценарии: а что, если операция пройдёт неудачно? А что, если Игорь и правда попытается отсудить у меня сына? Эти мысли липким страхом сковывали сердце.
Наконец, настал день отъезда. Я проводила родителей на вокзал, усадила в купе. Отец выглядел очень слабым, но в его глазах я видела решимость бороться.
— Не переживай за нас, дочка, — сказал он, сжимая мою руку. — Мы справимся. Ты лучше о себе и Мишке позаботься.
— Я люблю вас, — прошептала я, обнимая их на прощание.
Поезд тронулся, увозя моих самых близких людей навстречу неизвестности. Я стояла на перроне, пока красный огонёк последнего вагона не скрылся из виду, и чувствовала себя ужасно одинокой.
Вернувшись домой, я обнаружила под дверью конверт без обратного адреса. Внутри лежал один лист бумаги. Это была копия заявления Игоря в органы опеки. Он обвинял меня в том, что я «оставила малолетнего ребёнка без надлежащего ухода» ввиду «аморального образа жизни» и «не занимаюсь воспитанием сына». Каждое слово было пропитано такой откровенной ложью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Он и правда это сделал. Он решил ударить по самому больному — по моему материнству.
Я поняла, что больше не могу находиться в нашей общей квартире. Слишком много всего здесь напоминало о предательстве. Каждый угол, каждая вещь хранили воспоминания о нашей прошлой, как мне казалось, счастливой жизни. Я позвонила своей старой подруге Лене, с которой мы дружили ещё с университета.
— Лен, привет. У меня тут… проблемы. Можно я с Мишей у тебя поживу пару недель?
Я вкратце рассказала ей о случившемся.
— Господи, какой кошмар, — ахнула Лена. — Конечно, приезжай. Даже не думай. Моя квартира – твоя квартира.
В тот же вечер я собрала наши с Мишей вещи — только самое необходимое — и переехала к Лене. Это была маленькая, но уютная однушка, и я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.
А на следующий день мне позвонил следователь.
— Марина Викторовна, здравствуйте. Старший лейтенант Петров. По вашему заявлению. Нам нужно с вами встретиться. Мы вызвали на допрос вашего мужа и его мать.
Допрос. Это слово прозвучало как выстрел. Всё становилось реальным. Это уже не просто семейная ссора. Это уголовное дело.
— Да, конечно, я приеду, — ответила я.
Встреча была назначена на завтра. Я не знала, чего ожидать. Я понимала, что увижу их — Игоря и Людмилу Анатольевну — впервые после того дня в банке. Что я почувствую? Ненависть? Боль? Презрение?
Я приехала в отделение полиции заранее. Следователь, молодой парень лет тридцати с серьёзным лицом, провёл меня в свой кабинет.
— Они уже здесь, — сказал он. — Ждут в коридоре. Мы будем допрашивать их по отдельности. Сначала мать, потом сына. Вы пока посидите здесь.
Через приоткрытую дверь я увидела Людмилу Анатольевну. Она сидела на стуле, сжав в руках сумочку. Она выглядела не так уверенно, как обычно: растерянная, испуганная. Рядом с ней стоял Игорь, хмурый и напряжённый.
Сначала в кабинет вызвали её. Допрос длился больше часа. Я сидела в кабинете следователя и слышала обрывки её голоса из-за двери. Она говорила громко, временами срываясь на плач: «Я не виновата!», «Я не знала!», «Это всё она!», «Она сама!».
Когда она вышла, лицо её было в красных пятнах. Она бросила на меня взгляд, полный ненависти, и прошла мимо, не сказав ни слова.
Потом вызвали Игоря. Он вошёл в кабинет, не глядя на меня. Его допрос был короче — минут сорок. Он говорил тихо, неуверенно. Наконец следователь позвал меня.
— Ну что ж, — сказал он, когда я села напротив. — Картина проясняется. Они, конечно, всё отрицают. Мать утверждает, что вы сами предложили ей деньги в долг, а потом вдруг потребовали их вернуть. А доверенность, по её словам, вы подписали добровольно, чтобы она могла «помогать» вам с финансовыми вопросами.
— Это ложь, — сказала я…
Обсуждение закрыто.