«Уважаемый Дмитрий, в ходе изучения изъятых документов у нас всплыла одна крайне интересная и неожиданная находка», — интригующе начала следователь. «Значительная часть тех самых подставных консалтинговых фирм, через которые выводились миллиарды, оказалась официально зарегистрирована на имя вашей супруги». Услышав эти слова, я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги, и тяжело осел на скрипящий пружинами диван, пока Артем поспешно выключал звук работающего телевизора. Елена оказалась не просто неверной женой, она оказалась полноценной соучастницей грандиозного финансового преступления века.
Казанцев цинично использовал свою жадную до денег спутницу в качестве идеального юридического прикрытия для вывода украденных активов. Вполне вероятно, что она подмахивала эти бумаги без полного осознания всей глубины криминальной ситуации, просто ослепленная блеском дорогих подарков и обещаниями красивой жизни. Однако ее личные подписи на сотнях учредительных документов и банковских поручений были абсолютно настоящими, прошедшими все почерковедческие экспертизы. Теперь этой любительнице роскоши грозило вполне реальное и очень серьезное уголовное обвинение в пособничестве при отмывании денег в особо крупных размерах.
Мой телефон снова коротко завибрировал на столе, извещая о получении очередного панического сообщения от Елены. «Дима, умоляю, пожалуйста, срочно позвони мне, мне сейчас жизненно необходима твоя помощь», — гласил текст, набранный явно трясущимися руками. Я молча выключил питание своего смартфона и аккуратно положил его на кухонный стол черным экраном вниз, отрезая ее от своей жизни. За замерзшим стеклом кухонного окна медленно и величественно падал густой, пушистый зимний снег, укрывая уставший город белым саваном. Грядущее Рождество в Киеве обещало быть по-настоящему суровым, холодным и богатым на драматические события.
Спустя пару часов в дверь квартиры Артема раздался робкий, прерывистый стук, и на пороге стояла сама Елена. Она пришла совершенно без макияжа, в небрежно накинутом мятом осеннем пальто и с опухшими, красными от долгих слез глазами. Я с огромным трудом узнал в этой раздавленной горем женщине ту лощеную, высокомерную светскую львицу, которая всего месяц назад поправляла платье в нашем конференц-зале. «Дима, умоляю тебя, мне срочно нужны огромные деньги на оплату хорошего адвоката, иначе меня посадят», — жалко всхлипнула она, растирая по щекам остатки туши.
«Государственный прокурор твердо намерен требовать для меня реальный тюремный срок за пособничество в отмывании капиталов», — продолжила она сквозь рыдания. «Они хотят дать мне целых пять лет, Дима, ты только вдумайся — пять лет в страшной женской колонии!» — в отчаянии закричала бывшая жена на весь подъезд. Я спокойно прислонился спиной к дверному косяку, скрестил руки на груди и посмотрел на нее холодным, ничего не выражающим взглядом. «Ты сама, находясь в трезвом уме, подписывала все эти учредительные документы для своего Романа», — жестко и безжалостно напомнил я ей факты.
«Он всегда сладко пел мне о том, что это самая обычная корпоративная формальность и банальная налоговая оптимизация ради нашего общего блага», — попыталась оправдаться она. «Клянусь тебе, я совершенно не понимала, что все это были фиктивные компании, созданные для воровства», — ее голос окончательно сорвался на жалкий, тонкий визг. Горькие слезы обильным потоком потекли по ее бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. И на этот раз это были по-настоящему искренние слезы первобытного страха, а не те искусственные, театральные рыдания, которыми она так искусно манипулировала мной все эти семь лет брака.
«Ты страстно желала стать частью блеска его мира, и теперь твое желание сбылось — ты официально стала частью его уголовного приговора», — произнес я свой финальный вердикт. «Прощай навсегда, Елена», — тихо сказал я и медленно, но непреклонно закрыл перед ее носом тяжелую металлическую дверь, повернув ключ в замке на два оборота. Ее громкие, истеричные рыдания, переходящие в животный вой, доносились до нас через тонкую панельную стену еще как минимум десять минут. Затем они постепенно стихли, сменившись безнадежными всхлипами, и вскоре звук ее некогда гордых каблуков одиноко и обреченно простучал по бетонной лестнице вниз, в холодную тьму первого этажа…
