В ту же неделю она записалась на консультацию к врачу-дерматологу, которого рекомендовала знакомая. Не ради резкой перемены внешности, а для того, чтобы вернуть себе ощущение собранности. Врач спокойно расписал курс процедур, объяснил, что эффект даст не один визит, а последовательность шагов. Марина согласилась на график, который удобно ложился в ее новый распорядок. Ее планы больше не зависели от чужих встреч и тайных звонков.
Вечером, оставшись одна, она вынула из ящика злополучную подвеску-каплю и задержала ее между пальцами. Камень ловил свет настольной лампы и удерживал его внутри, словно говорил, что даже в крошечном объеме возможно вместить целую комнату. Марина положила украшение на бархатную подложку и закрыла крышку. Она не собиралась приписывать вещам ненужные значения, однако ей нравилось думать, что в этой форме заключено простое напоминание. Все, что могло выпасть из рук, теперь оказалось в запертой шкатулке.
Герман в тот вечер спросил, нужен ли ей водитель на завтра. Марина ответила, что справится сама. Он кивнул и отвернулся к ноутбуку. Его пальцы быстро бегали по клавиатуре, но в этом ритме теперь слышалось напряжение. Разговор не состоялся, и Марина не настаивала. Она вернулась к своим спискам, проверила дважды даты у нотариуса, сверила время встречи у юриста, перечитала условия банковских договоров. Каждая галочка напротив строки становилась маленьким кирпичом в стене, которую она возводила не против кого-то, а ради себя.
Теперь, когда у Марины каждый день подчинялся единой, тщательно продуманной цели, ее мысли и поступки становились точными, как стрелки хорошо отлаженных часов. Она была собрана, хладнокровна, в ее движениях чувствовалась внутренняя дисциплина и уверенность в том, что итог окажется на ее стороне.
В это время жизнь Германа превращалась в бесконечную нервотрепку. Обещания, данные любовнице, накладывались на дела компании, давление партнеров смешивалось с тревогой за репутацию, а любое слово могло обернуться скандалом. Все, что прежде казалось управляемым, распадалось на хаотичные осколки, и каждый новый день приносил ему только усталость и раздражение.
Ася вела себя в офисе словно хозяйка территории. Она давно перестала быть просто секретаршей, которая тихо сортировала документы и приносила кофе. Беременность сделала ее центром внимания, и она ловко пользовалась этим положением. Каждое утро, едва Герман переступал порог, он видел одно и то же: Ася сидела за столом с нарочито усталым лицом, опираясь рукой на живот, и начинала перечислять свои страдания.
— Мне плохо, — говорила она с такой тяжестью в голосе, словно речь шла о катастрофе вселенского масштаба. — Вчера всю ночь тошнило. Я почти не спала. Ты ведь понимаешь, мне нужен особый уход.
Герман кивал, отводя взгляд, и просил ее заняться делами. Но дела с каждым днем отходили на второй план. Вместо отчетов и писем на столах появлялись буклеты туристических агентств, каталоги ювелирных изделий, списки экзотических продуктов.
— Я хочу краба, — заявила она однажды, небрежно бросая перед ним распечатку с меню модного ресторана. — Мне необходим белок. Ты же не хочешь, чтобы ребенку не хватало питания?
На следующий день она просила свежее манго, потом личи, гуаву, питайю и рамбутан. Через неделю заговорила о путешествии:
— Мне нужно на острова. Я устала от этого воздуха, от этой серости. Там я смогу расслабиться, а ребенку полезно море. Ты же понимаешь, это не прихоть, а необходимость.
Слово «необходимость» она произносила с особым нажимом, словно выучила его как главный инструмент давления. Герман все чаще молчал. Он чувствовал, как между пальцами ускользает привычная устойчивость. Каждый каприз Аси тянул за собой новые расходы. Он еще мог бы позволить себе подарки, если бы это не сопровождалось постоянным риском. Ася не просто просила, она требовала. Если он отказывался или пытался отложить, она переходила в наступление.
— Ты не любишь меня, — бросала она, обводя его глазами, полными упрека. — Ты готов заботиться о своей жене, которой давно ничего не нужно, а обо мне, матери твоего ребенка, ты думаешь в последнюю очередь.
Герман пытался возразить, говорил о переговорах, о партнерах, о том, что бизнес требует внимания. Но Ася не слушала. Она повышала голос, сжимала кулаки, бросала на пол папки с бумагами. Два раза ее поведение превратилось в настоящую истерику, когда она разрыдалась так громко, что весь офис замер. Сотрудники отворачивались к экранам компьютеров, делая вид, что ничего не происходит, но слухи расползались мгновенно.
Герман чувствовал, что управлять ситуацией становится невозможно. Он пытался рационально разложить все по полочкам. С одной стороны — Марина, жена, с которой его связывало общее имущество, годы жизни, совместные проекты. С другой — Ася, юная, капризная, но с ребенком, который вот-вот появится. Он ясно понимал: стоит Асе заявить о себе громко и открыто, и его репутация окажется под ударом. Он вспоминал прошлые годы, когда его имя ассоциировалось с надежностью. Партнеры доверяли ему, считали человеком слова. Он умел держать лицо в любой ситуации, умел вести переговоры так, что выигрывал каждый. Теперь же одно слово Аси могло разрушить этот образ.
Она грозилась:
Обсуждение закрыто.