Он не заметил, как жена слегка выпрямилась, будто возвращая себе рост, которого лишают долгие годы привычных уступок.
В мужском отделе Марина проявила ту же внимательность. Она выбрала Герману рубашку, которая подчеркивала плечи, и предложила примерить костюм с лучшей посадкой. Он смотрел на себя в зеркале, она стояла на полшага сзади, словно оператор, который контролирует кадр и уже знает, как отзовется этот силуэт в чужом взгляде. Она отметила, что пиджак на муже сидит идеально.
После покупок они поехали в кафе. Марина предложила десерт, которого никогда не заказывала раньше, и сделала пару снимков на телефон, попросив Германа приблизиться. Его рука легла ей на плечо, и в этом жесте было меньше тепла, чем в ровном свете лампы над столом. Она все равно улыбнулась камере так, будто перед ней был день, которого стоило ждать. Снимки тут же отправились в общий семейный альбом. Ей важно было, чтобы у этого дня появилось лицо, и чтобы это лицо хранилось там, где привыкли храниться невинные детали жизни.
Дома она сделала себе кофе и ушла в спальню. Герман сидел в гостиной за отчетами. Марина достала большую папку из плотного картона, прикрепила к внутренней стороне прозрачные файлы и разложила по ним документы. На левую стопку отправлялось все, что числится на ней, на правую — то, что оформлено на Германа. Марина записывала суммы и даты аккуратным, спокойным почерком, будто составляла инвентарь старинной библиотеки, где каждая книга должна вернуться на полку.
Она позвонила матери, спросила о здоровье, уточнила, когда Нина Федоровна сможет подъехать к нотариусу. В голосе матери слышалась усталая доброта человека, который привык помогать, не задавая лишних вопросов. Марина пообещала забрать ее на машине, заранее предупредила, какие документы взять, и попросила не волноваться и никому ничего не говорить.
На следующий день Марина села напротив юриста в его кабинете. Комната была простая, стены без лишних деталей, на столе — аккуратно разложенные дела. Мужчина внимательно слушал, не перебивая, и задавал вопросы, которые оставляли у Марины чувство опоры. Он попросил уточнить сроки, перечислить крупные покупки за последние годы, назвать собственные источники дохода и расходы, описать движение средств по счетам. Марина отвечала без лишних эмоций, словно пересказывала биографию чужого человека.
Юрист объяснил возможные сценарии, отметил, какие бумаги пригодятся в суде, сформулировал стартовую стратегию. Он говорил про временные меры, про охрану активов, про аккуратность формулировок. Марина рисовала в блокноте маленькие квадраты и заполняла их ключевыми словами, чтобы в дальнейшем собрать из них план.
После консультации она поехала к нотариусу вместе с матерью. Нина Федоровна держала в сумке стопку документов, сложенных по порядку, и тревожно на них поглядывала. Марина крепко взяла ее за руку, заверила, что это обычная процедура и что так будет правильно. В кабинете было тихо, нотариус говорил неторопливо, объясняя смысл каждого пункта. Подписи ложились одна за другой, будто рамки большого дома укреплялись, чтобы выдержать ветер. Марина перевела часть прав на имущество, оформила доверенности, открыла отдельный счет, о котором знали только она и нотариус. После выхода на улицу мать вздохнула свободнее и сказала, что готова приехать снова, если понадобится. Марина поблагодарила и отвезла ее домой. Все делалось спокойно и деловито.
Вечером она провела ревизию в собственном маленьком бизнесе. Ее мастерская приносила стабильный, хотя и скромный доход. Марина знала, что сейчас важнее закрыть видимую часть деятельности, чем доказывать чью-то правоту. Она позвонила бухгалтеру и обсудила процедуру консервации. Бухгалтер объяснил, как корректно остановить платежи, какие отчеты сдать, где поставить отметки. Марина слушала и записывала слова, которые никогда раньше не казались значимыми: уведомления, акт, прекращение. В каждом термине было сухое спокойствие, и это спокойствие поддерживало ее лучше, чем любые разговоры о чувствах.
Герман в те дни вел себя почти как обычно. Он приходил домой поздно, рассказывал что-то нейтральное про встречи и переговоры, спрашивал, не звонит ли Ярослав, делал вид, будто устал. Марина ни разу не заговорила с ним о том, что услышала. Она поддерживала привычный распорядок, накрывала на стол, напоминала про галстук к новому костюму, уточняла время отъезда на юбилей. Это видимое равновесие создавало вокруг нее мягкую, но надежную защитную оболочку.
Она позвонила дочери, Рите, и спросила, не нужна ли помощь. Разговор сложился светлым: Рита рассказала о проекте, о съемной квартире, о подруге, с которой готовят общий доклад. Марина не стала упоминать о своих планах. Ей захотелось, чтобы у дочери были новости другого порядка, не обремененные семейной бухгалтерией.
После звонка Марина поставила телефон на зарядку и открыла окно, впуская в комнату ровный, не обещающий сюрпризов воздух. Слова, сказанные юристом, складывались в четкую цепочку, как бусины, нанизанные на нить, и эта простая визуальная метафора помогала держать курс.
На третий день она поехала в банк. Менеджер выслушал просьбы, предложил консультацию по структуре вкладов и резервным ячейкам. Марина выбрала один из вариантов — не самый удобный, но надежный. Она пересмотрела лимиты по картам, изменила пароли, попросила подключить уведомления по основным операциям. В каждом шаге чувствовалась не суета, а намерение. Она не пыталась наказать, не стремилась к быстрым победам. Ей нужна была защищенность, выстроенная без лишнего шума.,.
Обсуждение закрыто.