Он предложил починить, пока не ушли, спросил разрешения. Агриппина помолчала секунду, потом спросила, куда они идут. Семен помолчал, ответил честно: «Не знаем пока. В Полтаву попробуем, может, на завод возьмут».
«Без прописки сложно, но говорят, в Миргороде на некоторые работы берут и без нее». Агриппина кивнула, пошла в дом и вышла через десять минут. В руке был тетрадный листок, чистый, вырванный из хозяйственной тетради, и химический карандаш. Положила на крыльцо перед Семеном.
«Пишите, — сказала, — кто вы, откуда, по какой статье сидели и сколько. Все честно». Семен поднял на нее глаза и спросил: «Зачем?». Агриппина ответила ровно: «Если буду знать, смогу говорить с вами дальше, если не скажете — ваше дело, но тогда утром уходите».
Семен взял карандаш, написал несколько строк разборчиво, мелким почерком и передал Грише. Гриша поморщился, как человек, которому неловко не потому, что есть что скрывать, а потому, что не привык рассказывать о себе на бумаге. Написал, передал Тихону. Тихон взял листок, долго смотрел на него, секунд десять, наверное.
Потом написал несколько слов, очень коротко, меньше других. Вернул Агриппине и, не ожидая ее реакции, ушел к сараю. Агриппина прочитала, постояла с листком в руке, прочитала еще раз, спрятала в передник и не сказала ничего. Семен починил и сеновал.
К вечеру работа была закончена: все, что она называла с утра, и еще несколько вещей, которых не называла. Семен заменил петлю на воротах слева, которая отошла и скрипела. Гриша починил деревянный засов на сарае. Тихон без всякой просьбы наполнил водой все пустые кадушки у колодца.
Вечером она поставила на стол ужин: жареная картошка с луком и укропом, большая чугунная сковорода, квашеная капуста из погреба, хлеб, кувшин молока. И впервые она села за стол вместе с ними. До этого ставила еду и уходила, а сейчас села. Поели молча, но молчание было другим, чем утром, ненастороженным, просто тихим.
Когда убирала со стола, сказала, не оборачиваясь: «Ночуйте, завтра поговорим». Тихон поднялся первым, кивнул ей коротко, без слов, и пошел в сарай. Гриша задержался, поднял упавшую со стола ложку, положил аккуратно в таз с посудой. Семен сказал тихо: «Спасибо, хозяйка».
Договор на крыльце
Агриппина не ответила, вышла на крыльцо, посмотрела на потемневшее небо. Звезды были крупные, близкие: в Полтавской области в ясную августовскую ночь они всегда такие. Постояла минуту, зашла в дом, думала о завтра. На следующий вечер, когда солнце уже клонилось за лес и жара немного спала, Семен подошел к Агриппине.
Жара не ушла, а именно спала, как засыпает что-то тяжелое. Семен попросил пятнадцать минут разговора, и она кивнула. Вышли на крыльцо, сели на ступеньки. Гриша и Тихон остались у сарая: Гриша курил, Тихон точил на бруске ножи, которые нашел в хозяйстве затупившимися.
Они оба смотрели в сторону, не на крыльцо. Давали пространство намеренно, понимая, что разговор не для них, не сейчас. Семен говорил медленно, слова подбирал: это было видно по тому, как иногда делал паузу на секунду, прежде чем продолжить. Не потому, что не умел говорить, умел он хорошо, а потому, что хотел сказать точно, ничего лишнего, ничего не упустить.
Он сказал: они трое понимают, что долго злоупотреблять ее добротой нельзя, что уйдут, когда она скажет, без разговоров. Но прежде чем уйти, он хочет сказать ей одну вещь, которую обдумывал последние двое суток. Помолчал, потом сказал прямо. Им некуда идти, по-настоящему некуда: не в смысле, что нет дороги или нет ног, а в смысле, что на каждой дороге стоит стена.
В городе без прописки на нормальную работу не возьмут, на черную возьмут, но тогда живешь в бараке с такими же людьми без будущего. И половина из них рано или поздно снова ломается. Не потому, что хотят, а потому, что среда тянет вниз, и остановиться тяжело, когда вокруг все то же самое. В селах чужих не любят, тем более с судимостью.
Справка об освобождении вместо паспорта — это как клеймо на лбу. Везде видят сначала ее, а потом, если вообще видят, человека за ней. Агриппина слушала, не перебивала. Семен продолжил, отметив, что у нее есть хозяйство, хорошее, крепкое, это видно.
Но одной с ним не справиться, это тоже видно, и он говорит не чтобы обидеть, а потому что это факт, который он увидел за два дня. Рук не хватает. Он видел утром, как она несла ведра, видел, как она держала спину, чуть скованно, не жалуясь, через усилие. Это не слабость, это пятьдесят два года и работа без выходных с сорок первого.
Он не говорит, что она не справляется, он говорит, что вдвоем легче, чем одной, а вчетвером с ней еще лучше. Возникла пауза, недолгая, ровно столько, сколько нужно, чтобы слова дошли. Потом сказал: «Вот что я предлагаю. Мы остаемся и работаем на хозяйстве по-настоящему, не числясь, не изображая».
«Дрова, огород, скотина, ремонт, все, что нужно, что скажете и что сами увидим. Взамен крыша и еда. Денег не просим. Ничего лишнего не просим».
«Ваше слово — закон. Скажете уйти — уйдем в тот же день. Скажете то — делаем то, без обсуждений и без обид». Агриппина сидела и молчала долго, минуту, наверное, хотя по ощущению больше.
Семен не торопил, не добавлял ничего, ждал. Она думала. Не о том, умеют ли они работать, это она уже видела. И не о том, опасны ли они: это она уже решила для себя, читая каждого за эти два дня.
Думала о другом. Что значит пустить в дом трех чужих на постоянной основе? Что скажет село? Что скажет Федор Кузьмич, участковый?
