Она видела такое у Степана в первые месяцы войны, когда он еще был дома и каждое утро обливался во дворе холодной водой. Он говорил, что на фронте теплой не будет, надо приучаться. Позвала к столу: каша, хлеб, молоко свежее, только что от Зорьки, еще теплое. Поставила на стол, сама села напротив с кружкой чая, смотрела молча и думала.
Семен ел аккуратно, ложку держал правильно, не кулаком, а как держат люди, привыкшие к столу. Хлеб не грыз, отламывал кусочками, каждый раз небольшой. Ел неспешно, но не медленно, как едят люди, умеющие ценить еду, без показного воздержания. Гриша ел быстро, было видно, что хочет быстрее и больше, но держится, сдерживается намеренно.
Ел, не поднимая глаз от тарелки, а когда каша закончилась, не потянулся за добавкой, хотя котелок стоял на плите на виду. Не попросил. Тихон ел медленно, смотрел в тарелку, не поднял глаза ни разу за весь завтрак. Когда доели, Агриппина поставила кружки в таз и сказала, не оборачиваясь от плиты.
«Есть работа: забор у огорода упал, крыша на кухне течет, дрова не колоты. Если сделаете к вечеру, покормлю ужином и дам переночевать еще раз. Дальше видно будет». Семен посмотрел на других двух.
Гриша пожал плечами, мол, чего смотреть, все понятно. Тихон уже встал и шел во двор. Агриппина вышла следом. Тихон стоял у поленницы и смотрел на колун, лежавший на чурбане.
Взял, поставил первое полено вертикально, чуть поправил, размахнулся, ударил. Полено раскололось ровно, с первого раза. Хорошо. Агриппина взяла нож и корзину, пошла на огород срезать огурцы.
Спиной слышала, как во дворе мерно застучал колун. Раз, раз, раз, ровно, без суеты, без лишней силы. Так работает человек, который умеет. Она шла между грядками, наклонялась, срезала и думала.
«Утром посмотрим», — сказала она себе ночью. Вот утро, и она смотрит, пока все говорит в одну сторону. К обеду было сделано то, на что у нее самой ушло бы недели три, если не больше. Тихон нарубил дров.
Не просто нарубил, а поколол аккуратно, чурбан за чурбаном, рассортировал по размеру. Тонкие — отдельно, для растопки, средние — для дневного огня, крупные — для ночи. Уложил в поленницу под навесом плотно, со смещением через ряд, чтобы не рассыпалось, чтобы воздух проходил и дрова не отсыревали. Агриппина вышла посмотреть и остановилась.
Ее покойный Степан точно так же складывал, рассортировывал, укладывал со смещением. Она тогда смеялась над ним, говорила, все равно же сгорит, какая разница, как лежит. Степан отвечал серьезно, без улыбки: «Это зависит от человека. Как хранишь, так и живешь».
Она тогда не понимала, а сейчас, глядя на поленницу Тихона, поняла. И еще что-то другое поняла, что не сформулировала сразу, но запомнила. Семен чинил забор. Нашел в сарае старые жерди, там у нее в углу лежало всякое разное с прошлых ремонтов, она сама толком не знала что.
Нашел гвозди в банке из-под краски, молоток с треснутой рукоятью. Семен взял, осмотрел, нашел тряпку, намотал на трещину и намочил, чтобы дерево набухло и держало крепче. Не спросил ни разрешения, ни совета, просто сделал. Работал методично и грамотно.
Сначала обошел весь периметр забора, весь до последнего кола. Смотрел на каждый участок внимательно несколько секунд. Где столб сгнил снизу и надо менять, где просто упало от ветра и достаточно поднять и закрепить, где дранка цела и только отошла. Составил план в уме, Агриппина это видела, хотя никаких бумаг не было.
Это было понятно по тому, как он стоял у каждого участка и смотрел, прежде чем двигаться дальше. Потом работал ровно, спокойно, без суеты. Агриппина прошла рядом в середине дня, глянула на сделанное. Сказать было нечего, сделано было правильно.
Лучше, чем она сделала бы сама, потому что она бы не стала разбираться, где менять, а где хватит укрепить. Она бы просто чинила по порядку слева направо. Гриша лазил по крыше. Это было отдельное зрелище.
Невысокий, с руками, которые на первый взгляд казались неловкими, он двигался по крутому скату уверенно и быстро, почти не глядя, куда ставит ногу. Кошачья уверенность человека, который много раз сделал что-то рискованное и давно перестал считать это рисковым. Нашел, где течет, но не там, где Агриппина думала. Она думала на левый угол, потому что там всегда мокро после дождя.
А Гриша нашел на полметра правее. Там было слабое место в стропиле, и вода шла по нему вниз, прежде чем капнуть в угол. Нашел три гнилые дранки и одну надломленную. Слез, спросил, есть ли доски, и Агриппина показала на сарай.
Гриша залез снова, провозился минут сорок. Агриппина слышала, как он работает молотком, редко, но точно. Слез, сказал, что готово. Следующий дождь покажет, но должно держать, и Агриппина кивнула молча.
В обед она позвала их есть: гречневая каша с поджаренным луком на масле, хлеб, квас в кувшине. Они сели, Агриппина смотрела и думала. Вот оно как. За одно утро трое чужих мужиков сделали то, о чем она думала с мая и не могла.
Сделали сами, без просьбы, без указаний, без того, чтобы она стояла над душой и объясняла, что и как. Каждый взял что-то по своей воле и сделал. Гриша мог сидеть и курить, пока Тихон колол дрова, а Семен чинил забор, и никто бы слова не сказал. Она не просила никого конкретно, но Гриша не сидел, а взял и полез на крышу, которую никто ему не поручал.
Вот это она заметила, это она запомнила, как запоминают что-то, что потом оказывается важным. После обеда Семен подошел к ней сам. Сказал, что крыша на сеновале тоже плохая: там сбоку две доски отошли, видно снаружи с угла двора. Летом не страшно, но к осени набьет воды, стропила начнут гнить…
