Агриппина ложилась на кровать, вытягивалась в полный рост и лежала неподвижно минут десять, пока отпускало. Потом вставала. Проверяла, закрыта ли труба, и ложилась спать.
Утром вставала в четыре, и все начиналось снова. В тот вечер, двадцать третьего августа, она закончила позже обычного. Зорьку подоила, кур загнала, козам задала сено. Поставила разогревать вчерашние щи, которые у нее всегда стояли на плите.
Она варила большой чугун на три дня. Вытерла руки о передник. Вышла на крыльцо просто посидеть пять минут. Солнце садилось за дальний лес.
Там, на западе, за полями и перелеском, начинался большой смешанный лес. Береза, дуб, осина, километров десять в глубину. Небо стало оранжевым, потом темно-красным, потом медным. Красиво, как бывает только в августе, когда жара начинает спадать к вечеру и воздух становится чуть мягче.
Кузнечики в траве стрекотали не переставая. В селе тихо, тридцать дворов, и все уже по домам в этот час. Агриппина сидела на ступеньке крыльца и думала о дровах.
Прикидывала, сколько успеет нарубить сама до октября, если начать завтра. Считала в уме кубометры, но не сходилось. Тут за воротами послышались шаги. Не один человек, а несколько.
Трое, определила она сразу и точно, потому как ложатся шаги нескольких людей на пыльную деревенскую дорогу в вечерней тишине. Шли ровно, не торопясь, не спотыкаясь. Устало, но не бесцельно. Агриппина встала и пошла к воротам.
Взяла по дороге черенок от лопаты, прислоненный к стене сарая. Всегда стоял там, на всякий случай. Не потому что боялась. Просто одна женщина в темнеющем дворе, и это правило такое же понятное, как закрывать дверь на ночь.
За воротами стояли трое мужчин. Потом, когда все уже давно закончилось и жизнь стала другой, Агриппина написала в своей тетради, что первое, что она почувствовала, увидев их, был не страх. Это было удивление. Потому что страшными они не выглядели.
Выглядели усталыми до такой степени, что страха в них уже не осталось. Ни в них самих, ни от них. Трое стояли у ворот и не ломились, не кричали, не требовали. Просто стояли, как стоят люди, которые давно привыкли ждать и которым торопиться уже некуда.
Старший из них, высокий, сухой, лет сорока пяти, сказал ровно и негромко: «Хозяйка, пустите переночевать. Мы не пьяные, не буйные. Просто идти больше некуда». Голос у него был хороший, чистый, без хрипоты, с правильными гласными.
Голос человека, который умеет говорить и думает, прежде чем открыть рот. Одет был в пиджак явно с чужого плеча. Широкий в плечах, короткий в рукавах, поношенный, но аккуратно застегнутый на все пуговицы. Под пиджаком рубаха, брюки в складку, хотя складка давно исчезла.
Ботинки разбитые, но чищеные. Вот это Агриппина заметила сразу. Ботинки чищеные, значит, не опустился еще, еще держится. В тонкой проволочной оправе очки, одно стекло треснуто наискось, но не выпало, держалось.
Нос прямой, с легкой горбинкой, скулы высокие. Руки держал свободно, опущенными вдоль тела. Не прятал, не сжимал, не суетился ими. Глаза смотрели прямо, без виляния и без заискивания, которое бывает у людей, привыкших просить.
Не просил, а предлагал сделку: ночлег за то, что они порядочные люди. Это был Семен Аркадьевич, сорока семи лет. Бывший инженер-механик с Харьковского завода сельскохозяйственного машиностроения. Семь лет отсидел по политической статье.
Потом Агриппина узнает подробности, а пока смотрела на него через щель в воротах и читала то, что умела читать в людях. Второй стоял чуть позади и левее. Этот способ держаться немного за чужой спиной говорил не о трусости, а о привычке не лезть первым туда, куда не звали.
Он был невысокий, широкоплечий, с лицом, на котором жизнь оставила столько следов, что возраст угадать было невозможно. Лет тридцать пять, может, все сорок. Нос сломан и неправильно сросся, чуть набок. И этот перелом, и то, как он держал плечи, говорили о человеке, который не раз получал удары и научился их принимать, не падая.
На правой руке не хватало двух пальцев, указательного и среднего, культи давние, заросшие. Смотрел не на Агриппину, а куда-то в сторону, будто ему неловко стоять вот так и ждать чужого решения. Как человеку, который привык сам решать, а не ждать. Это был Гриша, Григорий Нилович, тридцати восьми лет.
У него было три судимости, суммарно двенадцать лет лагерей из тридцати восьми прожитых. Первый раз украл в семь лет буханку хлеба с прилавка на рынке, в голодном тридцать третьем году. Потом еще раз и еще. Не потому, что был плохим человеком, а потому, что другому его не учили, а сам не нашел.
Третий стоял отдельно, немного в стороне от двоих. Не за их спинами и не рядом, а чуть в стороне, как человек, который привык занимать свое место, а не чужое. Высокий, жилистый, лет тридцати пяти, но выглядел старше. Виски рано седина тронула, лицо было таким, будто в нем что-то давно застыло и больше не двигалось, не менялось.
Не каменное, а просто остановившееся. Смотрел в землю не из трусости и не из смущения. Скорее как человек, для которого смотреть в землю стало привычкой, выработанной за долгое время, когда поднимать глаза было незачем или опасно. Это был Тихон, Тихон Иванович Малышев, тридцати пяти лет, бывший сержант.
Воевал с июня сорок первого под Киевом в первую зиму, потом под Одессой, потом под Харьковом. Видел такое, от чего люди либо ломаются, либо затвердевают. Тихон, судя по всему, затвердел. В сорок четвертом дезертировал.
Не из трусости, причина была веская, но об этом позже. Получил десять лет. Вышел досрочно в пятьдесят третьем, с зачетом рабочих дней, как выходили многие в тот год. Агриппина смотрела на всех троих через щель между досками ворот.
Смотрела долго, секунд тридцать, может, сорок. По деревенским меркам это целая вечность, когда стоишь у чужих ворот в темнеющий вечер и ждешь ответа. Они не торопили, не начинали говорить снова, не переминались с ноги на ногу, не поглядывали по сторонам нервно. Стояли и ждали…
