Нина приезжала в шестьдесят четвертом, Таня бегала по двору, а Тихон сидел на скамейке и смотрел. Успел. Памятник поставила Агриппина. Серый гранит, без звезды и без креста, только имя и даты.
Заплатила за все сама, а село смотрело. Митрофан снял шапку, когда проходил мимо кладбища. В шестьдесят четвертом пришел Митрофан. Постучал тихо, вошел, снял шапку.
Сказал: «Жена заболела серьезно. Нужны деньги на дорогу в Полтаву и на анализы. Не хватает. Не знаю, к кому еще обратиться».
Агриппина смотрела на него. Тот самый мужик, что орал про курицу. И не извинился, когда нашел ее под собственным амбаром. А вот стоит, шапку держит в руках.
Она встала, пошла в комнату. Вернулась и положила деньги на стол. Сказала: «Это не долг. Бери, езжай, времени мало».
Митрофан смотрел на деньги, затем на нее. Открыл рот, закрыл, взял деньги и ушел. Жену вылечили: был рак желудка, начальная стадия, вовремя поймали. Митрофан жил потом еще двенадцать лет.
И все двенадцать лет каждый раз, когда видел Агриппину, здоровался первым. Громко, снимая шапку, чтобы все слышали. В семьдесят четвертом году Агриппине Васильевне Носовой исполнилось семьдесят два. Семен приехал с Тамарой и четырнадцатилетним Степаном.
Степаном назвал в честь ее мужа. Семен никогда не объяснял, почему так назвал, просто назвал. Агриппина узнала об этом, когда мальчику было года три. Семен сказал это вскользь, она кивнула, больше ничего не добавив.
Степан носил очки, был светлый и серьезный, немногословный. Смотрел на Агриппину с тем вежливым уважением, которое бывает у воспитанных детей к старшим, когда им объяснили все правильно. Гриша сделал торт. Из меда, грецкого ореха и муки, по своему рецепту.
Он был тяжелый, немного переслащенный, с неровными краями. Агриппина попробовала, сказала, что вкусно. Гриша кивнул, и по тому, как чуть изменилось его лицо, было видно, что он доволен. Сидели за столом до темноты.
Семен рассказывал про завод, Тамара спрашивала про рецепт квашеной капусты, а Степан молчал и ел. Гриша сидел у края стола, немного в стороне от остальных, как всегда, с тех самых первых дней. Смотрел на все это с выражением, которому Агриппина за двадцать лет так и не подобрала название. Ни радость, ни покой — что-то между ними, что-то свое.
Когда все разошлись, пришел племянник Василий из Полтавы, приехал специально на день рождения, первый раз за несколько лет. Сели вдвоем, он налил себе рюмку, она взяла чай. Василий помолчал. Потом спросил: «Тетя Груня, можно спрошу?».
