Она лежала лицом в снегу, чувствуя, как тяжёлый ботинок с рифлёной подошвой давит ей на шею, с силой вдавливая в ледяную крошку, которая уже успела сильно оцарапать щёку. Холод проникал сквозь одежду, но этот леденящий страх, который должен был парализовать любую женщину в её положении, почему-то не приходил.
Вместо паники в голове Елены бился только чёткий ритмичный метроном, отсчитывающий секунды и анализирующий ситуацию, словно бортовой компьютер, переживший крушение. Сверху доносился грубый хриплый смех, от которого веяло перегаром и дешёвым табаком, смешанным с металлическим запахом оружейной смазки. Их было трое.
Трое мужчин, которые считали себя хозяевами жизни, королями этого богом забытого леса просто потому, что у них в руках были автоматы, а у неё — ничего, кроме старого егерского удостоверения и ножа, который они уже успели отобрать и теперь передавали друг другу как забавный трофей, обсуждая его рукоятку. Елена знала этот тип людей: городские хищники, волки в человеческом обличии, привыкшие, что в их мире сила решает всё, а человеческая жизнь стоит меньше, чем пачка патронов. Они смотрели на неё не как на человека, а как на удачную находку — куклу в камуфляже, с которой можно поиграть перед тем, как выбросить за ненадобностью, когда она наскучит или сломается.
— Ну что, лесничая, язык проглотила? — голос принадлежал тому, кого они называли Вадимом.
Судя по интонациям и тому, как остальные замолкали, когда он начинал говорить, он был вожаком этой стаи. Он убрал ногу с её шеи, но только для того, чтобы резко дёрнуть её вверх за шиворот куртки, ставя на колени перед собой.
Елена, шатаясь, выпрямилась, стараясь не делать резких движений. Её глаза, серые и холодные, как зимнее небо над лесом, на секунду встретились с его взглядом — мутным, жестоким, полным того животного превосходства, которое испытывает сытый хищник перед загнанной ланью. Вадим ухмыльнулся, обнажая ряд желтоватых зубов, и с силой хлопнул её по щеке — не столько чтобы причинить боль, сколько чтобы унизить, показать её место в их иерархии.
Удар был хлёстким, голова мотнулась в сторону, во рту появился соленый привкус. Но Елена даже не моргнула, лишь опустила взгляд в снег, изображая покорность, которую они так жаждали увидеть. Она знала: сейчас нельзя показывать зубы.
Сейчас она — жертва. Это была её единственная тактика, её камуфляж, который был надёжнее любой маскировочной сети.
— Ты посмотри на неё, — усмехнулся Костян. — Гордая.
Загоготал второй, огромный детина с бычьей шеей, одетый в дорогой, но уже грязный пуховик, который трещал на его мощных плечах. Он подошёл ближе, бесцеремонно ощупывая карманы её разгрузки, вытаскивая оттуда всё, что могло пригодиться: компас, огниво, складную карту района.
— А может, она немая? Или контуженная? Слышь, ты, чучело, мы с тобой разговариваем. Ты хоть понимаешь, кто мы такие и что мы можем с тобой сделать прямо здесь, на этом снегу? И никто, слышишь, никто тебя не найдёт до весны!
Елена молчала, сжимая кулаки в варежках так сильно, что ногти впивались в ладони даже сквозь ткань.
Внутри неё, глубоко под слоями страха и инстинкта самосохранения, просыпалась та, кого она пыталась забыть последние три года. Та, у которой был позывной «Тень». Та, которая умела лежать в засаде по двое суток без движения, сливаясь с ландшафтом, и замедлять сердцебиение до сорока ударов в минуту перед выстрелом.
Она оценивала их. Вадим — лидер, психопат, наслаждается властью. Костян — грубая сила, тупой исполнитель. Опасен в ближнем бою, но медлителен умом. Третий, Серый, стоял чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу и постоянно оглядываясь на лес, словно ожидая, что оттуда вот-вот выскочит наряд полиции. Он был слабым звеном, трусом, который пошел на дело из жадности, и сейчас его страх фонил так сильно, что Елена почти физически ощущала его вибрации.
— Оставь её, Костян. Успеем ещё, — лениво бросил Вадим, закуривая сигарету и выпуская струю дыма прямо в лицо Елене. Она закашлялась, отворачиваясь. — Нам дело делать надо. Слышь, краля, ты местные тропы знаешь?
